Скверная Тварь и Растущий Месяц

любит растущий месяц
солёное и сырое,
моль побила холодный ноябрь,
любит растущий месяц какая-то скверная тварь:
караулит, когда он круглый,
и пялится из угла,
отлижет краешек
а потом и ещё, и ещё,
и станет декабрь, и растущий месяц,
и любит какая-то скверная тварь отражённый свет,
и солнце не трогает,
потому что боится:
жжётся.

Это ощущение холодной, ночной пустоты, где даже свет становится враждебным, пронизывает всё стихотворение. Скверная тварь, обитающая в этих сумерках, кажется порождением самой зимы, её вечным спутником. Она не ищет тепла, а наоборот, питается холодом и мраком. Её притяжение к растущему месяцу, к его тонкому, ещё неполному образу, символизирует нечто хрупкое, уязвимое, что она готова разрушить или поглотить.

моль побила холодный декабрь
до самого белого пола,
до самого полога мелкие скользкие дырки,
а скоро и это не будет,
и любит растущего месяца белый живот
какая-то скверная тварь,
засыпанный твёрдой водой, этот город лежит, как живой,
а совсем не живой, и уже не жилой,
любит безглазая моль продырявить январь до костей,
и высасывать мозг, и из сахара, соли и мела
лепить неживой, нежилой
восхитительный город на твёрдой воде
из разрезанных глаз ледовитой пустыни –
а скоро и это не будет.

Город, застывший в вечном холоде, становится метафорой окаменевшей жизни, потерявшей свою душу. Твердая вода – это не просто замерзшее состояние, а символ остановки, замирания всего живого. Город, лежащий «как живой», но не являющийся таковым, вызывает ощущение жуткой иллюзии, маски, скрывающей пустоту. Безглазая моль, прогрызающая январь, – это символ неумолимого разрушения, которое проникает в самые глубины времени и пространства, оставляя лишь следы своего присутствия. Она не видит, но чувствует, что можно уничтожить, и её цель – не просто разрушение, а высасывание самой сущности, жизни, превращение живого в неживое. Создание «неживого, нежилого восхитительного города» из остатков, из «разрезанных глаз ледовитой пустыни», подчеркивает цикличность этого процесса: даже в разрушении есть своя, искаженная красота, своя форма.

любит какая-то скверная тварь недоношенный месяц февраль,
и не слышит, как, твёрдая, станет нетвёрдой вода,
постоит и пойдёт, по земле, под землёй,
нетвёрдая, станет невидной, невидная, станет на небе
лепить неживые, жилые, другие –
и любит месяц декабрь месяц январь,
месяц январь – месяц февраль,
а месяц на небе, он нежилой,
он любит висеть над землёй.

С приходом февраля, месяца, который часто воспринимается как переходный, «недоношенный», тварь продолжает свою разрушительную деятельность. Но здесь появляется намёк на перемены. Вода, когда-то твердая, начинает терять свою форму, обретая подвижность. Этот процесс, хоть и не слышимый твари, символизирует неизбежное таяние, пробуждение природы. Вода, становясь «невидной», перемещается, проникая повсюду, меняя ландшафт, и, в конце концов, обретая новую форму «на небе», возможно, как облака или пар. Это цикл, который не остановить, даже для скверной твари. Несмотря на её привязанность к календарным месяцам, к их последовательности, сам месяц на небе – «нежилой» – остается лишь наблюдателем, пассивным элементом, висящим над землей. Он отражает холод, но не участвует в жизни, становясь символом вечного, но отстраненного цикла.

Марианна Гейде.