Анализ стихотворения Василия Бородина

это я умер и молёжный стиль
лапа и лапка тают
как обречённый выси гнилой костыль
мама и смерть летают

я бы и таял именем на снегу
холодом у подранка
но воротиться святостью ни гу гу
пуговица проранка

это поём на лезвии виража
утка уток галеты
трапеза холодильник и на вожжах
солнечные скелеты

Василий Бородин.

это я умер и молёжный стиль
лапа и лапка тают
как обречённый выси гнилой костыль
мама и смерть летают

я бы и таял именем на снегу
холодом у подранка
но воротиться святостью ни гу гу
пуговица проранка

это поём на лезвии виража
утка уток галеты
трапеза холодильник и на вожжах
солнечные скелеты

Василий Бородин.

В этом стихотворении, наполненном образами угасания и перехода, сквозит особая меланхолия, граничащая с мистическим ощущением. «Молёжный стиль» – это не просто форма, а скорее состояние души, молитвенное, но и обречённое, как будто само дыхание становится молитвой перед неотвратимым. Лапы, животные и человеческие, тают, подобно снегу под весенним солнцем, символизируя потерю, исчезновение, растворение в небытии. «Гнилой костыль» – это символ опоры, которая сама уже подгнила, утратила свою функцию, как и надежды, которые, казалось бы, должны были поддерживать, но оказались тщетными. Образ «мама и смерть летают» вызывает жутковатое ощущение присутствия материнской фигуры рядом со смертью, словно она сама становится неотъемлемой частью этого процесса, сопровождающей, а может, и направляющей.

Желание оставить след, «таять именем на снегу», – это попытка запечатлеть своё существование, даже в момент растворения. Но холод, который окружает «подранка», – это холод одиночества, боли, незавершённого, возможно, раненого бытия. И невозможность вернуться, «воротиться святостью», подчёркивает необратимость ухода, отсутствие искупления или просветления в привычном смысле. «Ни гу гу» – это беззвучие, молчание, которое наступает после крика, после борьбы. А «пуговица проранка» – это деталь, потерянная, забытая, но несущая в себе след прежней целостности, как напоминание о том, что было, пока не стало «проранкой», то есть дырой, пустотой.

Песня, которая «поётся на лезвии виража», – это песня на грани, на краю, в момент резкого поворота, когда мир переворачивается. Это может быть песня жизни, которая звучит перед самым финалом, или песня смерти, которая подкрадывается незаметно. «Утка уток галеты» – это странное, почти абсурдное сочетание образов, которое может символизировать обыденность, превращённую в нечто сюрреалистическое, или же разрозненные элементы бытия, которые теряют свою привычную связь. «Трапеза холодильник» – это тоже бытовые предметы, но в контексте стихотворения они приобретают зловещий оттенок, как будто даже самые mundane вещи становятся частью этого мрачного ритуала. «На вожжах солнечные скелеты» – это, пожалуй, самый яркий и запоминающийся образ. Солнце, обычно ассоциирующееся с жизнью и теплом, здесь представлено в виде скелетов, которые, будто бы, привязаны к невидимым вожжам, управляемые кем-то или чем-то. Это может быть метафора угасания природного цикла, или же аллегория того, как даже самые яркие моменты жизни становятся лишь воспоминаниями, призраками, которые мы ведём за собой. Стихотворение пронизано ощущением хрупкости бытия, неумолимого хода времени и некоей космической, потусторонней силы, которая управляет всем, даже солнечными скелетами.