ЗИМА

Каравай, каравай,
кого хочешь выбирай!
— из детской считалки.

Дорога свернута в рулон,
линяет лес со всех сторон,
справляя праздную затею
и реки покрывая льдом,
держа их на весу вверх дном,
зима пирует. Рядом с нею
мы оказались за столом.

Какая сила нас свела?
И как она одна смогла,
переплавляя наши лица,
их в зимний лик навек свести,
туманом тяжким обвести
и, чтоб самой не простудиться,
его снегами занести?

В крови ярится белизна.
Мы лишены и тени сна.
Трещит костер морозной стужи.
И души смерзлись, как на грех,
теперь одна душа на всех.
Ее, облезлую, снаружи
морозный покрывает мех.

И волосатая душа,
морозным ладаном дыша,
стуча прозрачными зубами,
вступает в многолюдный рай
и вносит сумерки в трамвай.
И дети чертят сапогами
на ней какой-то каравай.

Потом становятся в кружок,
твердят заученный стишок,
заводят с нею разговоры.
И небо смотрит на игру,
и раздвигает ввечеру
свои застенчивые шторы,
и просит ангела к костру.

Но ангел в детских сапогах
уже испытывает страх –
его зима насквозь пронзила.
Учись, дитя, ходить кружком,
учись, душа, дышать снежком,
но земляничный запах мыла
оставь у неба под крылом.

Иван Жданов.

Зима – это не просто время года, это состояние мира, преображающее всё вокруг. Лес, словно старый художник, сбрасывает свои летние одежды, линяет, отдавая последние краски осени, готовясь к царству белого. Реки, прежде живые и шумные, теперь застывают под толстым ледяным панцирем, словно пойманные в стеклянный плен. Эта застывшая красота, это торжественное оцепенение природы, создает ощущение праздника, но праздника особого, пронизанного холодом и отстраненностью. Мы, оказавшись за столом у зимы, чувствуем себя частью этого грандиозного действа.

Какая неведомая сила собрала нас здесь, в этом застывшем мире? Как ей удалось так глубоко проникнуть в нас, переплавить наши индивидуальные черты, наши лица, стереть прежние грани и навечно придать нам этот общий, зимний облик? Туман, окутывающий всё вокруг, становится метафорой этой утраты ясности, этой потери индивидуальности. И зима, чтобы сохранить себя, чтобы не поддаться собственному же холоду, укрывает этот мир, эти преображенные души, плотным, непроницаемым покровом снега.

Белизна, проникающая в самую кровь, стирает краски жизни, оставляя лишь холодное сияние. Сон, как символ покоя и забвения, уходит, оставляя нас наедине с этой всепоглощающей реальностью. Треск костра, разведенного в морозной стуже, становится единственным звуком, нарушающим тишину, единственным источником тепла в этом застывшем мире. И души, словно обледеневшие камни, смерзлись, слились воедино. Теперь одна душа на всех, общая, как этот снег, как этот холод. Она, облезлая от прежних страстей и желаний, снаружи покрыта морозным мехом, защищающим от дальнейших невзгод, но одновременно и отгораживающим от мира.

Эта волосатая, огрубевшая душа, дышащая холодным ладаном зимы, с прозрачными, словно льдинками, зубами, вступает в этот многолюдный, но уже чужой рай. Она вносит сумерки в привычный, будничный ритм жизни, в обыденность трамвайных поездок. И дети, еще не утратившие непосредственности, чертят на этом снежном, застывшем полотне свои первые, наивные караваи, пытаясь вернуть в этот мир тепло и радость.

Они, дети, становятся в круг, повторяя заученные стихи, заводя разговоры с этой новой, застывшей реальностью. И небо, наблюдающее за этой игрой, в вечерних сумерках раздвигает свои застенчивые шторы, словно приглашая к участию, прося ангела прийти к этому костру, чтобы привнести в него свет и надежду.

Но даже ангел, облаченный в детские сапожки, испытывает страх. Зима, эта всепроникающая стихия, пронзила его насквозь. Учись, дитя, ходить кружком, повторяя застывшие ритуалы. Учись, душа, дышать снежком, впитывая холод и тишину. Но пусть земляничный запах мыла, символ чистоты и домашнего уюта, останется у неба под крылом, нетронутый этой зимней стужей, как напоминание о том, что даже в самые холодные времена остается место для тепла и надежды, для того, что делает нас людьми.