ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ НА СЛОВА ИЗ ДНЕВНИКА ДАНИИЛА ХАРМСА

1.

СТОЯТЬ СТРАШНЕЕ ЧЕМ ЛЕТЕТЬ
смешнее чем летать
сутулая грудная клеть
железная кровать

мужской оглодок в башмаках
отеческих на ней
опухший пепел сытый прах
коробочка теней

приходят дети из палат
соседствующих с ним
веселый розовый салат
январский невский дым

садятся дети на кровать
и ножками сучат
откуда эти как убрать
хорошеньких сучат

мы обыскали верх и низ
нигде и никого
давай читай нам свой детгиз
нам скучно без него

мы унесем его с собой
на детский небосклон
туда где царствует рябой
копченый фараон

и ты вставай заправь кровать
и подойди к окну
мир с виду синяя тетрадь
обернутая в тишину

В этом стихотворении, как и во многих других произведениях, вдохновленных творчеством Даниила Хармса, ощущается атмосфера абсурда и сюрреализма. Образы, созданные поэтом, парадоксальны и вызывают противоречивые чувства. «Стоять страшнее чем лететь» – это не просто строка, это метафора экзистенциального страха перед неподвижностью, перед бездействием, которое может оказаться более пугающим, чем активное, но, возможно, бессмысленное движение. «Сутулая грудная клеть» и «железная кровать» создают образ физической и душевной скованности, некой тюрьмы, в которой заключен герой. «Мужской оглодок» – это деформированный, неполноценный образ мужчины, возможно, лишенного жизненной силы или воли. «Отеческих» башмаки намекают на наследие, на груз прошлого, который давит на него. «Опухший пепел» и «сытый прах» – это образы угасания, тления, но при этом с оттенком насыщения, как будто жизнь, даже в таком состоянии, была прожита до конца, оставив лишь горький привкус. «Коробочка теней» – метафора души, которая стала едва различимой, призрачной.

Появление детей из «палат соседствующих» вносит в стихотворение элемент детской непосредственности, но она также приобретает зловещий оттенок. «Веселый розовый салат» – это образ чего-то яркого, но при этом искусственного, возможно, лишенного истинной радости. «Январский невский дым» – это узнаваемый петербургский образ, который придает стихотворению конкретное место действия, но при этом окутывает его серостью и холодом. Дети, садящиеся на кровать и «ножками сучащие», олицетворяют неуемную, но, возможно, деструктивную энергию. Вопрос «откуда эти как убрать хорошеньких сучат» звучит как попытка справиться с этим хаосом, но при этом с оттенком некоторой грубости и отстраненности. Фраза «мы обыскали верх и низ» показывает тщетность поисков, невозможность найти логическое объяснение или решение. «Давай читай нам свой детгиз» – это требование, обращенное к герою, возможно, к самому себе, к своей внутренней сущности, которая должна «читать» что-то, что может развеять скуку. «Нам скучно без него» – простая, но емкая фраза, подчеркивающая потребность в чем-то, что может заполнить пустоту.

«Мы унесем его с собой на детский небосклон» – это стремление к идеализированному миру, к некой утопии, где «царствует рябой копченый фараон». Этот образ фараона, при всей его величественности, приобретает здесь гротескный, абсурдный характер, что опять же отсылает к хармсовской эстетике. «И ты вставай, заправь кровать и подойди к окну» – это призыв к действию, к пробуждению от оцепенения. «Мир с виду синяя тетрадь, обернутая в тишину» – это образ мира, который кажется упорядоченным, но на самом деле скрывает в себе безмолвную, непонятную тайну. Синий цвет ассоциируется с глубиной, но также и с холодом, а тишина подчеркивает эту загадочность.

2.

КУКЛЫ НЕ СМОТРЯТ ДРУГ НА ДРУГА
радио нежности говорит
пашням и пажитям синего круга
девушки входят в сон-общепит

стонут от счастья заводы урука
плавится лётная бирюза
небо над родиной это лишь форма звука
куклы закатывают глаза

Второе стихотворение погружает нас в мир, где привычные объекты и понятия приобретают неожиданные свойства. «Куклы не смотрят друг на друга» – это образ отчуждения, отсутствия взаимодействия, даже в тех, кто, казалось бы, должен быть связан. Радио, транслирующее «нежность», обращается к «пашням и пажитям синего круга» – это метафора обращения к чему-то абстрактному, неопределенному, возможно, к коллективному бессознательному или к неким мифологическим пространствам. «Девушки входят в сон-общепит» – это сюрреалистический образ, смешивающий реальность (общепит) с ирреальностью (сон). Общепит как место, где люди удовлетворяют базовые потребности, в контексте сна приобретает иной смысл, возможно, символизируя исполнение скрытых желаний или фантазий.

«Стонут от счастья заводы Урука» – это парадоксальное сопоставление индустриального пейзажа с чувством блаженства. Заводы, ассоциирующиеся с трудом и шумом, здесь испытывают экстатическое наслаждение. «Урук» – это отсылка к древнему городу, что добавляет стихотворению исторический, мифологический пласт, подчеркивая масштабность происходящего. «Плавится лётная бирюза» – это образ, сочетающий в себе движение (лётная) и цвет (бирюза), который тает, как будто теряет свою форму и субстанцию. Это может символизировать растворение чего-то прекрасного, но эфемерного. «Небо над родиной это лишь форма звука» – это философское размышление о природе реальности. Небо, которое мы воспринимаем как нечто огромное и видимое, оказывается лишь звуком, формой, иллюзией. Этот образ подчеркивает ненадежность наших восприятий и возможность того, что реальность намного сложнее и тоньше, чем мы себе представляем. «Куклы закатывают глаза» – это завершающий образ, который возвращает нас к начальной теме кукол, но теперь с оттенком финальности, безразличия или, возможно, смерти. Закатывание глаз может означать потерю сознания, уход в себя или просто завершение некоего процесса.

3.

С УЖАСОМ ЖДЕШЬ МУЗЫКУ
и вот она говорит
рушится из кузова
классический гранит

гранитная из куйвози
щебенка высший сорт
ее ты как муку вези
на пролетарский торт

придут большие чоботы
в большой кристальный зал
и запрокинут хоботы
на то, что ты сказал

и будет солнце вечное
на лысинах блестеть
отчетная отёчная
отеческая медь

терзай очёчки толстые
у серого виска
и папиросы толстые
на язвах языка

живи огнем объятая
стремительной зари
девятая девятая
девятая умри

Третье стихотворение начинается с предчувствия, с «ужасом ждешь музыку». Музыка здесь не приносит радости, а ассоциируется с разрушением. «И вот она говорит» – это персонификация музыки, которая обретает голос и начинает действовать. «Рушится из кузова классический гранит» – это образ чего-то прочного, фундаментального, что разрушается. Гранит, символ вечности и незыблемости, оказывается под угрозой. «Куйвози» – это, вероятно, отсылка к финским саням, что добавляет образу неожиданный, возможно, северный колорит. «Щебенка высший сорт» – это материал, используемый для строительства, но здесь он становится частью разрушения. «Ее ты как муку вези на пролетарский торт» – это абсурдное указание, смешивающее строительный материал с кулинарным изделием, да еще и с привязкой к «пролетарской» идеологии. Это может быть сатира на попытки построить что-то новое на руинах старого, или же на абсурдность некоторых социальных экспериментов.

«Придут большие чоботы в большой кристальный зал» – «чоботы» (сапоги) ассоциируются с грубой силой, с чем-то приземленным, но они входят в «кристальный зал» – символ чистоты, изящества и, возможно, хрупкости. Это столкновение грубого и утонченного, что опять же порождает комический и одновременно тревожный эффект. «И запрокинут хоботы на то, что ты сказал» – «хоботы» – это орган, ассоциирующийся с животными, с чем-то низменным. Их «закидывание» на слова человека может означать пренебрежение, насмешку или полное непонимание сказанного. Это подчеркивает бессилие слова перед лицом некой абсурдной силы.

«И будет солнце вечное на лысинах блестеть» – образ «вечного солнца» здесь не несет утешения, а скорее подчеркивает неизбежность существования, даже в таком виде. Блеск на «лысинах» – это образ старости, уязвимости. «Отчетная, отёчная, отеческая медь» – это сложная метафора. «Медь» может символизировать что-то ценное, но при этом подверженное коррозии. «Отчетная» и «отёчная» намекают на некую бюрократическую, формальную сторону жизни, которая опухает, разрастается. «Отеческая» придает этому образу оттенок наследственности, чего-то, что передается из поколения в поколение.

«Терзай очёчки толстые у серого виска» – «очёчки» (очки) – символ слабого зрения, а «толстые» подчеркивают это. «Серый висок» – признак старости, усталости. «Терзай» – глагол, выражающий агрессивное действие, направленное на себя. «И папиросы толстые на язвах языка» – это образ саморазрушения, физического страдания. Папиросы, ассоциирующиеся с курением, здесь становятся инструментом причинения боли, наносящейся на «язвы языка» – символа речи, которая, возможно, была источником страданий или ошибок.

«Живи огнем объятая, стремительной зари» – это призыв к страстной, интенсивной жизни, к жизни, наполненной светом и энергией. Однако, этот призыв звучит в контексте предшествующих образов разрушения и страдания, что придает ему горько-ироничный оттенок. «Девятая, девятая, девятая умри» – это финальный, категоричный приговор. Многократное повторение числа «девять» может иметь нумерологическое значение, но здесь оно скорее создает ощущение навязчивости, неотвратимости. Последнее слово «умри» – это абсолютное завершение, подведение черты под всем, что было сказано и описано. Это финальная точка в абсурдном, но по-своему глубоком осмыслении бытия, характерном для творчества Игоря Булатовского, вдохновленного гением Даниила Хармса.