А теперь пускай говорит ледник,
языком свою перейдя черту,
за того, узнавшего не из книг,
каково без сна ночевать во льду.
Не судьба, рассказанная с конца,
а по камню так провели резцом,
что хватало сил не терять лица.
Но куда пускают с таким лицом?
И откуда власть, опускаясь вниз,
не пропасть как точка в пустой дали?
Мирового Дерева поздний лист,
не касающийся земли.
Михаил Айзенберг.
А теперь пускай говорит ледник,
языком свою перейдя черту,
за того, узнавшего не из книг,
каково без сна ночевать во льду.
Не оттого, что холод сковал дыханье,
а от той глубинной, вселенской тоски,
что рождается в вечном ожиданье,
когда сжимаются в ледяные комки
все надежды, мечты и былое тепло.
Это знание – не дар, а тяжелый удел,
когда солнце уже не греет, а жжет,
и каждая искра надежды – прощальный взлет.
Ледник говорит не словами, а тишиной,
сквозь трещины, что рассекают его тело,
сквозь шепот ветра, что несет с собой
отголоски времен, где все было иначе, смелее.
Он знает цену каждому дню, каждому мигу,
прошедшему сквозь призму вечной мерзлоты,
где время застыло, как в древнем бальзамике,
и лишь отблески жизни мелькают, как сны.
Не судьба, рассказанная с конца,
а по камню так провели резцом,
что хватало сил не терять лица.
Но куда пускают с таким лицом?
Лицом, изборожденным ветрами времен,
где каждая морщина – история битв,
где взгляд, как осколок кристалла, пронзен
невысказанными страхами и молитв.
Это лицо – карта пройденных дорог,
где каждый поворот – испытание души,
где каждый шрам – напоминание о том,
что значит быть сильным, когда все рушится.
Его не вылепить из глины, не выковать из стали,
оно рождается в горниле жизненных невзгод,
когда ты стоишь один, а вокруг – все молчали,
и лишь эхо собственных мыслей твой ход ведет.
И это лицо – не маска, скрывающая боль,
а щит, закаленный в битвах с самим собой,
когда ты принимаешь свою роль
и идешь вперед, несмотря на любой бой.
И откуда власть, опускаясь вниз,
не пропасть как точка в пустой дали?
Мирового Дерева поздний лист,
не касающийся земли.
Власть эта – не в силе, что покоряет других,
а в стойкости, что выдерживает натиск судьбы,
в способности видеть свет в самых темных мирах,
и находить смысл там, где, казалось бы, нет борьбы.
Это власть – быть собой, несмотря на упреки,
быть честным с собой, даже когда это больно,
нести свой крест, не жалея ни кроки,
и верить в лучшее, даже когда все невольно
стремится к упадку, к разрушению, к концу.
Мирового Дерева лист – символ вечной жизни,
что не зависит от внешних причин, от венцу
земных забот, от суеты, от фальшивой отчизны.
Он парит в воздухе, свободный от притяжения,
напоминая о том, что истинное бытие
не нуждается в опоре, в земном положении,
а существует само по себе, в своем огне.
Он не касается земли, ибо его стихия – небо,
его корни – в вечности, его плоды – в познании,
и он несет в себе мудрость, что превосходит хлеб
и воду, что питает тело, давая воздаяние
тем, кто ищет истину, кто стремится к свету,
кто готов пройти сквозь ледник, чтобы понять
суть вещей, их начало, их конец, их планету
бытия, где каждый миг – возможность начать
все заново, с чистого листа, с новой силой,
с новым пониманием мира, с новым чувством долга,
чтобы стать частью того, что вечно, что красиво,
что не подвластно времени, что всегда глубоко.
Михаил Айзенберг.