КОРОТКОЕ ТАНГО
Марлон Брандо говорит по-французски,
и ничего не говорит. Грохот
сабвея, моста медленное сверло. Этот звук, подобно навязчивой мелодии, проникает сквозь стены, создавая атмосферу городского монотонности, контрастирующей с внутренним смятением героя. Это звуковое полотно, сотканное из индустриальных шумов, подчеркивает абсурдность и отчужденность существования.
Ласка, кремирующая ответный
безблагодатный жест. Она
состригает ноготь на пальце,
входящем позднее в его промежность. Этот акт, наполненный скрытой агрессией и символизмом, обнажает сложность человеческих отношений, где близость соседствует с отчуждением, а нежность – с разрушением. Ноготь, как метафора отторжения, как предвестие дальнейшего вторжения, становится болезненным напоминанием о хрупкости телесных границ.
Он преследует некую неочевидную цель,
отнюдь не идею… У любовника его мертвой жены
халат той же расцветки, что и у него самого. Не просто совпадение, но знак, вызывающий целую гамму чувств: от замешательства до ярости. Это столкновение с призраком прошлого, с эхом чужой жизни, которое вторгается в настоящее, нарушая его покой. Цвет халата, становясь символом утраченной связи, порождает вопросы о судьбе, предопределении и бесконечном цикле потерь.
Не двойничество, но насмешка
банальной женственности, наивный
сарказм (различие стерто задолго до
сакраментального последнего шага
в ванную комнату с опасной бритвой;
она красива – в цветах, в гробу). Эта строка погружает нас в мир игры с идентичностью, где границы между реальностью и иллюзией размываются. Женственность, представленная как нечто наивное и саркастическое, предстает в контексте неизбежного конца, смерти. Красота в цветах и красота в гробу – парадоксальное единство жизни и смерти, которое подчеркивает трагичность бытия.
В окне напротив темнокожая –
как из воска – фигура играет на
саксофоне; его подруга сосет
мохнатую жужелицу долгой ноты,
нет, пронзительной и короткой. Образ темнокожей фигуры, застывшей, как из воска, за саксофоном, создает ощущение сюрреалистичности. Музыка, льющаяся из инструмента, становится фоном для интимного, почти болезненного акта. Жужелица, символ чего-то мелкого и назойливого, в контексте «долгого» и «короткого» звука, подчеркивает неоднозначность наслаждения и его быстротечность.
Танго с голой
задницей, танго. Это прямолинейное, почти грубое описание танца, лишенного всякой романтики, обнажает его первобытную сущность. Это танец страсти, инстинкта, где нет места сантиментам, только обнаженное тело и его желания.
Он пытает ее,
девочку с мальчишеским торсом. Условие
принято: никаких имен, никаких
дат, историй из детства. Разве что
танец, – и рикошет
пули,
обрывающей никчемный экстаз,
гаснущий фейерверк безмятежной плоти… Насилие, замаскированное под игру, становится центральной темой. «Девочка с мальчишеским торсом» – образ андрогинности, стирающий привычные гендерные рамки. Условие отказа от прошлого, от идентичности, подчеркивает стремление к полному погружению в момент, к забвению. Пуля, внезапно обрывающая экстаз, становится финальным аккордом, напоминанием о хрупкости жизни и неизбежности конца.
И этот крохотный
влажный кусочек
жевательной резины с мертвой слюной
на внутренней стороне балконных перил,
который он оставляет: жалкая
белесая точка,
мерцающая в темноте финального кадра. Этот последний образ – жевательная резинка, оставленная как след, как прощальный знак – воплощает в себе всю ничтожность и одновременно значимость человеческого присутствия. «Мертвая слюна» символизирует ушедшее мгновение, «белесая точка» – остаток, едва заметный, но присутствующий. В финальном кадре, в темноте, он становится метафорой памяти, призрачным напоминанием о том, что было, и о том, что навсегда ушло.
Александр Скидан.