ПЕСНЯ ДЛЯ ШАРМАНКИ
Настанет ночь, померкнет свет
Погаснет луч кривой
Над синим да витает нет
Изнанкой роковой
Над синим нет летает да
То к нам летит звезда
Она несет нам иногда
И гаснет никогда
Над белым тот витает то
Что словно ночь черна
Она про то что нет ничто
Пропела мне она
И пусть той ночи хладный куст
И хладен весь и пуст
Она то око возле уст
То снова гаснет пусть.
Анри Волохонский.
ПЕСНЯ ДЛЯ ШАРМАНКИ
Настанет ночь, померкнет свет
Погаснет луч кривой
Над синим да витает нет
Изнанкой роковой
Над синим нет летает да
То к нам летит звезда
Она несет нам иногда
И гаснет никогда
Над белым тот витает то
Что словно ночь черна
Она про то что нет ничто
Пропела мне она
И пусть той ночи хладный куст
И хладен весь и пуст
Она то око возле уст
То снова гаснет пусть.
Анри Волохонский.
Эта песня, словно мелодия шарманки, разворачивает перед слушателем витиеватый узор образов, где реальность переплетается с мистикой, а бытие – с небытием. Слова, подобно старинным механизмам, оживают, создавая ощущение загадочности и глубины.
Первые строки рисуют картину наступления темноты, когда привычный свет исчезает, уступая место чему-то иному, «изнанке роковой». Это не просто отсутствие света, а переход в иное измерение, где действуют иные законы. «Синее» здесь может символизировать безграничность, небеса или даже глубины сознания, над которыми витает «нет», некое отсутствие, пустота, но в то же время и предчувствие чего-то грядущего.
Затем появляется образ звезды, летящей над этим «синим». Звезда – символ надежды, путеводный свет, но в контексте песни она несет «иногда» и «гаснет никогда». Это парадоксальное утверждение подчеркивает двойственность природы этой звезды: она может принести что-то ценное, но ее свет недолговечен, или же ее исчезновение – это не конец, а лишь переход в иное состояние, становясь частью вечного цикла.
«Над белым тот витает то, что словно ночь черна». Белое, обычно ассоциирующееся со светом и чистотой, здесь контрастирует с «ночью черной». Это может быть метафорой скрытой тьмы, присутствующей даже в самых светлых вещах, или же наоборот, проблеска истины, пробивающегося сквозь завесу невежества. «Она про то, что нет ничто, пропела мне она» – эта фраза углубляет тему небытия, но подает ее как нечто, что может быть раскрыто, понято, даже спето. Это не абсолютная пустота, а скорее пространство возможностей, где «ничто» является основой для всего.
Последняя строфа подводит итог, описывая «хладный куст» ночи, которая «и хладен весь и пуст». Это образ холода, отчужденности, возможно, одиночества. Но даже в этом холоде и пустоте присутствует нечто, что «око возле уст». Это может быть взгляд, шепот, внутреннее знание, или даже сам голос, который, несмотря на все, продолжает звучать. И фраза «то снова гаснет пусть» завершает цикл, возвращая к идее постоянного угасания и возрождения, где исчезновение – это лишь временное состояние, часть непрекращающегося движения.
Песня Волохонского, подобно мелодии шарманки, заставляет слушателя остановиться и задуматься над фундаментальными вопросами бытия, природы света и тьмы, присутствия и отсутствия. Каждая строфа – это виток в этом философском танце, где слова, простые на первый взгляд, открывают все новые и новые смысловые грани, оставляя после себя ощущение таинственной красоты и глубокой печали. Это не просто стихи, а музыка для души, играющая на струнах нашего внутреннего мира.