Станцы о человеческих жертвоприношениях

на гревской площади москвы
на лобном месте эдимбурга
на пляжах солнечной тывы
мадмуазель, вам станет дурно
от осознания вечной жажды,
что пронизывает ткань времен,
от той невидимой прохлады,
что в сердце каждого влюблён.

но вас утешит фрау дурга,
с её рецептом от тоски.
она разложит вам услужливо
все страхи, что внутри крепки,
и в шепоте, чуть слышном, скажет:
«не бойся, здесь никто не ляжет
под жертвенный клинок судьбы,
лишь те, кто сам желает гибели.»

кецалькоатль вам споет
о сочной плоти аксолотля,
о ритуалах, что гремят,
о вере, что сильнее боли.
задумаетесь вы, идет ли
вам этот изуверский рот,
что жаждет крови, как цветок
росы, как голодный аллигатор?

и эти ласковые вопли,
что рвутся из груди людской,
когда священник, словно скользкий
угорь, подносит нож к щеке.
они как музыка для тех,
кто жаждет власти, кто вовек
не знает жалости, кто свят
в глазах своих, кто верит в ад.

запомни смерть свою такой,
о неопознанный младенец,
чьё имя стёрто, чей покой
нарушен криком, чей конец
был предопределён давно.
как ларвы над москвой-рекой,
что роятся, как злой упрёк,
и миллиарды тухлых телец,
что гниют под солнцем, как в печи,
поглаживаемых рукой,
что ищет новые тела,
чтобы насытиться игрой
в богов, что требуют даров,
чтобы продлить свой жалкий срок.

уж приглашен на званый ужин
педофилический посол,
который с упырями дружен,
и черных магов превзошел
в искусстве тёмных ритуалов,
в умении плести обманы.
его слова – как яд, что льётся
в уши доверчивых душ,
что верят в свет, что ищут чудо.

(его фамилия – шеол)
и имя это – как печать,
как знак того, что впереди
лишь мрак, где нет надежды ждать
спасения, где лишь пути
ведут в бездну, где лишь крики
отчаяния слышны в ночи.

в жестоком небе над столицей,
где звезды – словно чьи-то очи,
глядят на нас, на эту нить
судеб, что рвется, как паутина.
летят астральные тела,
толпой стоустой и столицей,
кривляясь в сторону посла,
что правит миром, как царица
из ада, что пришла сюда,
чтобы собрать свой урожай.

сонм узкоглазый, круглолицый,
с улыбкой, что скрывает боль,
они идут, как будто птицы,
что предвещают смерть иль роль
в великой драме, где цена –
жизнь, что так хрупка, так мала.

вот подъезжает катафалк,
чёрный, как ночь, как сама смерть,
к дверям ночного ресторана,
где собираются все те,
кто жаждет власти, кто готов
отдать всё ради своих снов.
и неподвижная охрана,
как тени, что пришли из тьмы,
ларв пропускает между фалд,
как будто это ритуал,
как часть таинственного плана,
что скрыт от глаз, что непостижим.

предвестьем медленной резни,
что медленно ползёт по венам,
струится пение сирены,
заманивая в свои сети
тех, кто потерял свой путь.
и жесты нежно-откровенны,
у обезглавленной свиньи,
слегка привставшей на колена,
как символ жертвы, как знак того,
что время пришло, что час настал.

у этих улиц нет имен,
они забыты, как и те,
кто жил здесь, кто страдал, кто ждал
конца, что так и не пришёл.
у этих стен изнанка ада,
где души бродят, как во сне,
где духи пляшут котильон,
в безумном танце, что несётся
сквозь века, сквозь города.
им очень много крови надо,
чтобы насытиться, чтобы жить,
и горы мяса на бульон,
чтобы варить свои котлы,
чтобы питать свои тела.

суицидальная столица,
целует, словно эфиальт,
своих детей, своих творцов,
и пушкин, пушкин-кровопийца,
в своём безумии, в своём
поиске истины, хуярит
мордой об асфальт, как зверь,
что загнан в угол, что не знает,
куда бежать, где найти покой.

Валерий Нугатов.