Львы
М.б., ты и рисуешь что-то
серьёзное, но не сейчас, увы.
Решётка
и за нею — львы.
Львы. Их жизнь — дипломата,
их лапы — левы, у них две головы.
Со скоростью шахматного автомата
всеми клетками клетки овладевают львы.
Глядят — в упор, но никогда — с укором,
и растягиваются, словно капрон.
Они привязаны к корму, но и к колокольням
дальним, колеблющимся за Днепром.
Львы делают: ам! — озирая закаты.
Для них нету капусты или травы.
Вспененные ванны, где уснули Мараты, —
о, львы!
Мы в городе спрячемся, словно в капусте.
В выпуклом зеркале он рос без углов,
и по Андреевскому спуску
мы улизнём от львов.
Львы нарисованные сельв и чащоб!
Их гривы можно грифелем заштриховать.
Я же хочу с тобой пить, пить, а ещё
я хочу с тобой спать, спать, спать.
Алексей Парщиков.
ЛЬВЫ
М.б., ты и рисуешь что-то
серьёзное, но не сейчас, увы.
Решётка
и за нею — львы.
Львы. Их жизнь — дипломата,
их лапы — левы, у них две головы.
Со скоростью шахматного автомата
всеми клетками клетки овладевают львы.
Глядят — в упор, но никогда — с укором,
и растягиваются, словно капрон.
Они привязаны к корму, но и к колокольням
дальним, колеблющимся за Днепром.
Львы делают: ам! — озирая закаты.
Для них нету капусты или травы.
Вспененные ванны, где уснули Мараты, —
о, львы!
Мы в городе спрячемся, словно в капусте.
В выпуклом зеркале он рос без углов,
и по Андреевскому спуску
мы улизнём от львов.
Львы нарисованные сельв и чащоб!
Их гривы можно грифелем заштриховать.
Я же хочу с тобой пить, пить, а ещё
я хочу с тобой спать, спать, спать.
Эти львы, заключённые в клетку, символизируют не только физическую несвободу, но и некую внутреннюю ограниченность, возможно, даже интеллектуальную. Их «дипломатическая» жизнь намекает на осторожность, неспешность, просчитанность каждого движения, подобно тому, как опытный дипломат взвешивает каждое слово. Две головы — это метафора двойственности, противоречивости, невозможности прийти к единому мнению, даже внутри себя. Шахматный автомат — это образ механистичности, предсказуемости, отсутствия спонтанности. Они «овладевают всеми клетками клетки», что подчеркивает их полное владение своим ограниченным пространством, но это владение лишено истинной свободы.
Их взгляд «в упор» говорит о пристальном наблюдении, но отсутствие укора — о принятии своей участи, о смирении. Растягиваются «словно капрон» — это образ гибкости, но также и некоторой искусственности, искусственно созданной формы. Привязанность к корму — это базовый инстинкт, потребность в пропитании, которая держит их на месте. Но одновременно они привязаны и к «колокольням дальним, колеблющимся за Днепром». Это, вероятно, отсылка к духовным ценностям, к вере, к чему-то возвышенному и недостижимому, что находится за пределами их реальной жизни. Днепр здесь может символизировать границу между реальным и желаемым, между обыденным и трансцендентным.
Звук «ам!» при озирании закатов — это не столько голод, сколько некое удовлетворение, возможно, даже ироничное, от созерцания красоты, которая им доступна, но которую они не могут полноценно ощутить. Отсутствие «капусты или травы» подчеркивает их хищную природу, их отличие от травоядных, их место в пищевой цепи, которое здесь, в клетке, лишено своего естественного проявления. «Вспененные ванны, где уснули Мараты» — это, вероятно, образ полного расслабления, гедонизма, возможно, даже декаданса, который противопоставляется их собственной, пусть и ограниченной, но все же активной жизни. Мараты здесь могут быть отсылкой к неким историческим или культурным фигурам, погруженным в свои грезы или забвение.
Противопоставление «мы в городе спрячемся, словно в капусте» показывает желание людей найти укрытие, раствориться в городской суете, стать незаметными. «Выпуклое зеркало» — это искажение реальности, которое может быть как сознательным уклонением от правды, так и следствием наблюдения за миром через призму собственных иллюзий. Андреевский спуск — это конкретное место, добавляющее тексту географическую привязку и атмосферу. Ускользнуть от львов — значит избежать их пристального взгляда, их осуждения, их символической власти.
«Львы нарисованные сельв и чащоб!» — это уже не реальные животные, а их образы, их проекции. Сельвы и чащобы — это дикая природа, которая контрастирует с клеткой, но и здесь они лишь «нарисованные», то есть не настоящие. Гривы, которые можно «грифелем заштриховать», подчеркивают их искусственность, их подверженность внешнему воздействию, возможность их изменять, дорисовывать. В противовес этому, лирический герой выражает простые, но сильные желания: «пить, пить» — символ жизненной силы, наслаждения моментом, и «спать, спать, спать» — символ покоя, умиротворения, близости. Эти желания контрастируют с символикой львов, предлагая альтернативу их ограниченному существованию.
Алексей Парщиков.