Стихотворение Марины Цветаевой: предок-скрипач

Какой-нибудь предок мой был — скрипач,
Наездник и вор при этом.
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром!

Не он ли, смуглый, крадет с арбы
Рукой моей — абрикосы,
Виновник страстной моей судьбы,
Курчавый и горбоносый.

Дивясь на пахаря за сохой,
Вертел между губ — шиповник.
Плохой товарищ он был, — лихой
И ласковый был любовник!

Любитель трубки, луны и бус,
И всех молодых соседок…
Еще мне думается, что — трус
Был мой желтоглазый предок.

Что, душу черту продав за грош,
Он в полночь не шел кладби́щем!
Еще мне думается, что нож
Носил он за голенищем.

Что не однажды из-за угла
Он прыгал — как кошка — гибкий…
И почему-то я поняла,
Что он — не играл на скрипке!

И было все ему нипочем, —
Как снег прошлогодний — летом!
Таким мой предок был скрипачом.
Я стала — таким поэтом.

Марина Цветаева.

Какой-нибудь предок мой был — скрипач,
Наездник и вор при этом.
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром!

Мои шаги, словно отзвук его копыт,
Несут меня вдаль, к неизведанным далям,
И каждый рассвет, что над степью горит,
Мне шепчет о воле, о дальних причалах.
Он, наверное, знал, как вдыхать аромат
Полыни и мяхи, что стелются в поле,
Как слушать, как ветер играет стократ
Мелодии жизни, что рвутся на волю.

Не он ли, смуглый, крадет с арбы
Рукой моей — абрикосы,
Виновник страстной моей судьбы,
Курчавый и горбоносый.

Его взгляд, словно уголь, пронзал тишину,
Его поцелуи — как жаркое пламя,
Он пробуждал в сердце неведому струну,
И мир расцветал под его нежным знамя.
В его объятьях — сила диких степей,
В его словах — шепот древних преданий,
Он был бунтарем, что не знал цепей,
И жажда страстей — его вечный обряд.

Дивясь на пахаря за сохой,
Вертел между губ — шиповник.
Плохой товарищ он был, — лихой
И ласковый был любовник!

Он мог быть опасен, как волк в ночи,
Но мог быть нежен, как майский цветок,
Его душа — словно пламя свечи,
Что ярко горит, даря миру свет и ток.
Он знал цену жизни, ее горечь и сладость,
И каждый миг проживал, не жалея сил,
Его смех звенел, как хрустальная радость,
И сердце его — как полноводный Нил.

Любитель трубки, луны и бус,
И всех молодых соседок…
Еще мне думается, что — трус
Был мой желтоглазый предок.

Он, может быть, прятался в тени,
Когда опасность грозила ему,
Искал убежища в ночной тиши,
Боясь прямого столкновенья с судьбу.
Его желтые очи, как у совы,
Внимательно следили за всем вокруг,
Искали пути, избегая молвы,
И прятались в сумрак, как хитрый друг.

Что, душу черту продав за грош,
Он в полночь не шел кладби́щем!

Еще мне думается, что нож
Носил он за голенищем.

Он, верно, боялся теней и призраков,
И шепота мертвых, что слышались в ночи,
Его боялись, как грозных криков,
И прятались в страхе, как дети.
Но если опасность грозила ему,
Он доставал свой верный, острый нож,
И защищал себя, не страшась ничему,
И не знал он страха, и не знал он ложь.

Что не однажды из-за угла
Он прыгал — как кошка — гибкий…

И почему-то я поняла,
Что он — не играл на скрипке!

Нет, не скрипка звучала в его руках,
А звон монет, или треск вражеских щитов,
Он был мастером в темных делах,
И знал, как добыть себе хлеб и кров.
Его ловкость, его стремительность,
Его умение в темноте ориентироваться,
Все это говорило о его бдительности,
И о том, что он умел в жизни справляться.

И было все ему нипочем, —
Как снег прошлогодний — летом!

Таким мой предок был скрипачом.
Я стала — таким поэтом.

Он жил, не зная страха и сомнений,
Смело глядя в глаза судьбы,
И каждый день был полон мгновений,
Где он был хозяином своей борьбы.
А я, словно эхо его души,
Пишу стихи, в которых бьется кровь,
Мои слова — как его шаги,
И в них — его страсть, его любовь.
Он был диким, он был свободным,
И я несу в себе его огонь,
Мой поэтический дар — его голодный,
Зов к жизни, что пылает, как ладонь.