О РОЗОВОМ
Календарное лето в пластинке елозит иглой, флоксы
венчики щурят, балетными пачками грезя – их
размер на чуть-чуть отстаёт от персидских
ковров – вдруг узнаешь в разбитой
губе самородок железный и тоскующий мраморный
взгляд деревенских коров. На арбузной секире
скоблит подношение оса, выдыхая сквозь
беглые крылья обрывки Вьётана, в
ней как будто верха распахнула сусальная церковь –
наугад опрокинешь лицо и упрешься в румяна,
по которым щекочут вьюнки незаметной
лазейкой. Это свойство зрачка, как
предмета – хранить кривизну – над
консервною банкой зависнет
рассечка и сгинет: и как
только гроза изо
рта вынимает звезду, можно
псов различать и ловить
—
заземление
линий.
Виталий Шатовкин.
О РОЗОВОМ
Календарное лето в пластинке елозит иглой, флоксы
венчики щурят, балетными пачками грезя – их
размер на чуть-чуть отстаёт от персидских
ковров – вдруг узнаешь в разбитой
губе самородок железный и тоскующий мраморный
взгляд деревенских коров. На арбузной секире
скоблит подношение оса, выдыхая сквозь
беглые крылья обрывки Вьётана, в
ней как будто верха распахнула сусальная церковь –
наугад опрокинешь лицо и упрешься в румяна,
по которым щекочут вьюнки незаметной
лазейкой. Это свойство зрачка, как
предмета – хранить кривизну – над
консервною банкой зависнет
рассечка и сгинет: и как
только гроза изо
рта вынимает звезду, можно
псов различать и ловить
—
заземление
линий.
Виталий Шатовкин.
Розовый цвет, столь неуловимый и многогранный, предстает здесь не просто как оттенок, а как состояние бытия, как метафора ускользающего времени и мимолетных мгновений. Лето, застывшее на пластинке, словно виниловая пластинка, вращается в бесконечном цикле, и флоксы, с их лепестками, напоминающими балетные пачки, грезят о чем-то неуловимом, о совершенстве формы, которое, впрочем, лишь немного не дотягивает до роскоши персидских ковров. В этой недосказанности, в этой легкой неидеальности и кроется особая прелесть.
Вдруг, в очертаниях разбитой губы, появляется нечто неожиданное – «самородок железный», символ внутренней силы и стойкости, скрытой под внешней хрупкостью. И тут же, в контрасте, возникает «тоскующий мраморный взгляд деревенских коров», взгляд, полный невысказанной мудрости и печали, взгляд, который, кажется, видел и пережил многое. Этот взгляд, лишенный суеты и мишуры, отражает глубокую, земную истину.
На «арбузной секире», символе лета и его изобилия, оса, словно ювелир, кропотливо собирает свою дань, «выдыхая сквозь беглые крылья обрывки Вьётана». Этот образ вызывает ассоциации с тончайшими, почти невесомыми ароматами, с эфемерностью красоты. В этом же мгновении, в этом крошечном жесте, раскрывается нечто грандиозное: «как будто верха распахнула сусальная церковь». Величие и блеск, религиозный экстаз и земная суета сливаются воедино, создавая сюрреалистический, но при этом удивительно гармоничный образ.
«Наугад опрокинешь лицо и упрешься в румяна», – это призыв к спонтанности, к тому, чтобы поддаться моменту. Румяна, символ молодости и свежести, становятся полем для игры теней и света, где «вьюнки незаметной лазейкой» проникают в наше восприятие, нарушая привычные границы. Этот образ подчеркивает, как легко и незаметно красота может проникнуть в нашу жизнь, изменив ее.
«Это свойство зрачка, как предмета – хранить кривизну» – это размышление о памяти, о том, как наши глаза, подобно предметам, сохраняют отпечаток увиденного, его форму и изгибы. «Над консервною банкой зависнет рассечка и сгинет» – этот образ, казалось бы, банальный, приобретает здесь поэтическую глубину, говоря о мимолетности, о том, как что-то обыденное может исчезнуть, оставив лишь след.
И вот, кульминация: «и как только гроза изо рта вынимает звезду, можно псов различать и ловить заземление линий». Гроза, символ очищения и преображения, «вынимает звезду» – нечто чудесное, божественное, появляющееся из хаоса. В этот момент, когда природные стихии обретают свой истинный смысл, мы способны «различать псов» – возможно, символы инстинктов, первобытных сил – и «ловить заземление линий», обретая связь с реальностью, с основами бытия. Это метафора обретения ясности, понимания истинной сути вещей после бури.
Виталий Шатовкин.