ДНЕВНИК ОДНОГО ДНЯ ПУТИ

Дорога в пыли и кустарнике (иван-чай, голубой барбарис), мощённая холодным дождём. Вечный путь — тюрьма странника. Не столько место заключения, сколько состояние души, когда горизонты постоянно смещаются, а цель кажется недостижимой, растворяясь в бескрайнем просторе. Каждый шаг, кажущийся продвижением, на самом деле лишь углубляет ощущение неопределенности, подобно лабиринту, где стены постоянно меняют свое положение. Впереди оголённое солнце готово легко перейти из паденья в подъём без малейшего признака смерти. Оно не знает усталости, не ищет покоя, лишь безжалостно сжигает и возрождает, играя своей вечной ролью в космическом театре. Свет, осторожный палач, разрывает над ними смежённые веки; их мысли, скрестив напряженье двух горизонтов, оседают на травах (глубокий тревожный дух безмолвия — отверженный тот, кто не способен услышать зов пустоты, кто ищет ответа там, где его нет). Тогда среди полых и редких зарослей можно встретить забытый колодец — вода далеко, но грубые камни чередою уходят во тьму, отвесные, крепко смыкают древний глоток пустоты, остановленный где-то на вдохе. Никого, кроме эха собственных шагов и шепота ветра, несущего запахи диких трав и прелой листвы. Это место, где время застыло, где прошлое и будущее сливаются в единое, бесконечное настоящее. Забывая нести свой покой для умерших — двое мужчин, и ребёнок сбивает ладонью отцветшие венчики трав. Их жесты, простые и естественные, контрастируют с вечностью, окружающей их. В них нет трагизма, лишь обыденность бытия, где жизнь и смерть переплетаются, как корни деревьев. Смягчённый детской неловкостью, окостенелый чертёж-перспектива, и размытый объём удалённых предметов вращается, отразившись в гладком зрачке, против движения к солнцу — остриё скольких времён прошлось по нему так, что путник, не вёдомый этим равнинам, но ими ведомый, к внезапным толчкам звериного крика возвратит человеческий голос, и пыль, отлетевшая с верхних растений под натиском звука, запершит в его увлажнившемся горле. Этот крик, резкий и неожиданный, как удар хлыста, вырывает его из оцепенения, возвращая к реальности, к ощущению собственного тела, к осознанию хрупкости существования.

Остаток ночи он проведёт в бессилии; правое предплечье, исколовшись о лёгкую жимолость, затекаст, немеет теплом его тела, и гнёт полнолуния сомкнёт его взор с побережьем. Побережьем, которое может быть как реальным, так и метафорическим – границей между миром снов и реальностью, между надеждой и отчаянием. Лунный свет, холодный и беспристрастный, проникает в самые глубины сознания, обнажая страхи и сомнения, но одновременно даруя и некое подобие умиротворения, ощущение причастности к чему-то большему, чем он сам.

Ольга Гребенникова.