Синяя шерсть: размышления о потерях и времени
всё так убедительно и синяя как хвоя
шерсть которую сам бог велел вязать
только не всегда понятно что я
думаю и что хочу сказать
я хочу сказать что иногда мне снится
тот кто молча удалил свою страницу
книгу надписал и был таков
я хочу достать, где мне достать такую спицу
чтобы ею проникать тупую проголодь веков
потому что если рассоединиться
в сердце тишина, даже без гудков
и невмочь и не с кем сыграть в классики
но сегодня почему не знаю радуются все
будто матушка Россия напилась и
разъезжает на трамвайной колбасе
и такая боль от их улыбок
слышу смех, а вижу прах
мир как горький крик истошен как пустыня зыбок
непреодолим как детский страх
все умрут кто видел как я плакал
в круглой бочке прописи сжигал
через зарастающий краплаком
дикий сад как лис перебегал
плакал в школе, плакал в поликлинике
я не помню, как попал сюда
синей шерсти клок мелькнул в малиннике
видимо прощаясь навсегда
Ксения Чарыева.
всё так убедительно и синяя как хвоя
шерсть которую сам бог велел вязать
только не всегда понятно что я
думаю и что хочу сказать
я хочу сказать что иногда мне снится
тот кто молча удалил свою страницу
книгу надписал и был таков
я хочу достать, где мне достать такую спицу
чтобы ею проникать тупую проголодь веков
потому что если рассоединиться
в сердце тишина, даже без гудков
и невмочь и не с кем сыграть в классики
но сегодня почему не знаю радуются все
будто матушка Россия напилась и
разъезжает на трамвайной колбасе
и такая боль от их улыбок
слышу смех, а вижу прах
мир как горький крик истошен как пустыня зыбок
непреодолим как детский страх
все умрут кто видел как я плакал
в круглой бочке прописи сжигал
через зарастающий краплаком
дикий сад как лис перебегал
плакал в школе, плакал в поликлинике
я не помню, как попал сюда
синей шерсти клок мелькнул в малиннике
видимо прощаясь навсегда
Эта синяя шерсть, словно нить Ариадны, ведет через лабиринт воспоминаний, но не всегда к ясному выходу. Я пытаюсь ухватить ускользающую мысль, подобно тому, как вязальщица старается не упустить петлю. Иногда эта шерсть кажется живой, сотканной из самой сути бытия, из тех моментов, когда чувствуешь себя частью чего-то большего, когда сам воздух пропитан смыслом. Но потом приходит осознание, что даже в самые ясные моменты мысль может быть скрыта, как жемчужина в раковине, ожидающая своего часа.
Иногда меня посещает образ человека, чье присутствие было столь значительным, что его исчезновение оставило зияющую пустоту. Он не прощался, не оставлял следов, просто стер свою цифровую тень, словно закрыл книгу, надписав ее лишь парой слов, и растворился. И тогда я ищу эту особую спицу, инструмент, способный проникнуть сквозь толщу времени, сквозь глухую стену забвения. Хочется размотать тугую, неразличимую вязь веков, чтобы понять, что же скрывается за этой непроницаемостью. Потому что когда связь с этим человеком прерывается, в душе наступает абсолютная тишина, безмолвие, которое не нарушает даже самый громкий гудок.
Нет сил и нет компаньона, чтобы сыграть в детскую игру, в ту, что требует легкости и беззаботности. Но сегодня, по неведомой причине, все вокруг ликуют. Это похоже на то, как если бы сама Россия, опьяневшая от чего-то неуловимого, разъезжала бы на самой неожиданной основе – на «трамвайной колбасе», символе абсурдности и всеобщего веселья, которое кажется чуждым и непонятным.
И именно от этих всеобщих улыбок, от этого кажущегося счастья, исходит такая невыносимая боль. Я слышу смех, но в моем внутреннем взоре вижу лишь пепел, прах ушедших надежд. Мир представляется мне как крик, полный горечи, истощенный, как выжженная солнцем пустыня, его опоры зыбки и ненадежны. Он кажется непреодолимым препятствием, подобным тому глубинному, детскому страху, от которого невозможно убежать.
Все те, кто видел мои слезы, кто был свидетелем моего отчаяния, обречены на исчезновение. Я помню, как сжигал свои школьные прописи в круглой бочке, словно пытаясь уничтожить прошлое. Я, словно дикий лис, перебегал через зарастающий краплаком сад, подгоняемый невидимой силой, стремясь укрыться от мира.
Я плакал в школе, плакал в поликлинике, мои детские и юношеские годы были наполнены слезами. Я не помню, как именно оказался в этом месте, в этой точке бытия. Но вдруг, в зарослях малины, мелькнул знакомый клок синей шерсти, словно прощальное приветствие, как будто это было последнее прощание, навсегда.
Ксения Чарыева.