ОТРЕЗОК

Там были распахнуты окна, в этой проветриваемой комнате, как если бы ты помнил жару в фильме «Зеленый луч». Солнечный свет, проникающий сквозь неплотно прикрытые ставни, создавал игру теней на пыльных поверхностях, а воздух был густым и неподвижным, насыщенным запахами сухой травы и далекого дыма. Этот образ, запечатленный в памяти, ассоциируется с мимолетностью наслаждения, с ощущением, которое так легко ускользает, оставляя лишь легкое послевкусие. Не веришь в краткость кайфа? Возможно, это потому, что мы склонны искать в нем что-то вечное, нечто, что могло бы стать якорем в бурном море жизни.

Но реальность часто преподносит свои уроки. Чей-то бесплотный сын в прошлой жизни, сияющее место воздушного счастья. Это может быть метафорой утраченной возможности, идеализированного воспоминания, которое, будучи недостижимым, лишь подчеркивает текущее положение дел. Это может быть и образ духовного искания, когда душа стремится к высшему, к просветлению, но пока лишь ощущает его отголоски.

Потом случился промах: один. Отнюдь не нужно теперь бить себя в грудь в святилище, как вышколенный мюрид, не каяться, но просто признать свою вину. Этот промах, этот единичный, но значительный сбой, подобен трещине, появившейся на идеально отполированной поверхности. Он требует не театральных жестов раскаяния, не изнурительного самобичевания, которое могло бы быть присуще фанатичному последователю, готовому на любые жертвы ради искупления. Напротив, истинное исцеление начинается с простого, но мужественного признания.

Этот жест Чаттертона, принявшего мышьяк, — булыжник, ирис, пёс, человек, джинн, фаришта, будда, булыжник. Здесь перечисление становится ключевым элементом. Оно символизирует многообразие форм, в которых может проявляться как сама жизнь, так и ее трагические моменты. Принятие мышьяка Чаттертоном – это акт отчаяния, но и акт окончательного выбора, который, как и любой иной выбор, имеет свои последствия. Булыжник – символ тяжести, реальности, земного. Ирис – красота, хрупкость, возможно, даже печаль. Пёс – верность, простота, животное начало. Человек – сложность, противоречивость, бытие. Джинн, фаришта, будда – это уже сферы сверхъестественного, духовного, мифологического, представляющие собой различные аспекты веры, надежды или иллюзии. И снова булыжник – замыкание круга, возвращение к материальному, к неотвратимости. В общем, «всякий перечень гипнотизирует», как пишет Михаил Кузмин в тексте, посвященном Глебовой-Судейкиной, — 1922 год. Это признание того, что попытка охватить необъятное, перечислить все возможные грани бытия, сама по себе становится завораживающим процессом. Список, даже самый эклектичный, способен увлечь, заставить задуматься о связи между столь разными понятиями, о том, как они переплетаются в единое полотно реальности. Это отражение сложности мира, где простое признание ошибки может открыть путь к пониманию глубинных связей всего сущего, от бытового до метафизического.

Шамшад Абдуллаев.