Дождь в августе

Среди бела дня начинает стремглав смеркаться, и
кучевое пальто норовит обернуться шубой
с неземного плеча. Под напором дождя акация
становится слишком шумной. Этот шум не просто шелест листьев, это симфония стихии, где каждая капля, ударяясь о поверхность, добавляет свою ноту. Ветер, подхватывая эти звуки, разносит их по окрестностям, создавая ощущение всеобщего вовлечения в этот природный концерт.

Не иголка, не нитка, но нечто бесспорно швейное,
фирмы Зингер почти с примесью ржавой лейки,
слышится в этом стрекоте; и герань обнажает шейные
позвонки белошвейки. Этот образ, столь неожиданный и точный, рисует картину, где природные явления приобретают черты рукотворных, бытовых предметов. Звук дождя, напоминающий работу старой швейной машинки, словно прошивает пространство, соединяя разрозненные элементы пейзажа. Герань, с ее тонкими стеблями, становится похожа на белошвейку, чьи изящные движения повторяют ритм капель.

Как семейно шуршанье дождя! как хорошо заштопаны
им прорехи в пейзаже изношенном, будь то выпас
или междудеревье, околица, лужа — чтоб они
зренью не дали выпасть
из пространства. Дождь, в этой своей умиротворяющей и восстанавливающей ипостаси, предстает как заботливый мастер, который латает и обновляет мир. Он не разрушает, а скорее восстанавливает целостность, заполняя собой все пустоты и неровности. Каждый элемент пейзажа, будь то заросший травой выпас, тенистая чаща между деревьями, пыльная околица или простое лужа, становится частью единого, обновленного полотна. Это действие дождя направлено на то, чтобы сохранить наше восприятие мира, не дать ему «выпасть» из общего пространства, сохранить его цельность и гармонию.

Дождь! двигатель близорукости,
летописец вне кельи, жадный до пищи постной,
испещряющий суглинок, точно перо без рукописи,
клинописью и оспой. Дождь, парадоксально, становится «двигателем близорукости», заставляя нас фокусироваться на ближнем, на том, что происходит прямо перед глазами, на деталях, которые обычно ускользают. Он – «летописец вне кельи», запечатлевающий мгновения, не нуждаясь в тишине и уединении монастырских стен. Его «пища постная» – это простая, земная материя, которую он преобразует. Суглинок, под его напором, превращается в холст, на котором дождь пишет свои послания. Эти письмена, «клинописью и оспой», напоминают древние знаки, оставляющие след на поверхности, подобно тому, как следы от оспы оставляют неизгладимый отпечаток.

Повернуться спиной к окну и увидеть шинель с погонами
на коричневой вешалке, чернобурку на спинке кресла,
бахрому желтой скатерти, что, совладав с законами
тяготенья, воскресла
и накрыла обеденный стол, за которым втроем за ужином
мы сидим поздно вечером, и ты говоришь сонливым,
совершенно моим, но дальностью лет приглушенным
голосом: «Ну и ливень». Этот переход от внешнего мира, залитого дождем, к внутреннему пространству дома подчеркивает контраст между бушующей стихией и уютным семейным очагом. Шинель, чернобурка, желтая скатерть – эти предметы быта, ожившие благодаря игре света и тени, создают ощущение присутствия и домашнего тепла. Возвращение к образу семьи, собравшейся за ужином, завершает картину, подчеркивая, что даже в самый сильный ливень, среди летней грозы, есть место для спокойствия, близости и тихих разговоров. Голос, «дальностью лет приглушенный», придает этой сцене ностальгический оттенок, напоминая о течении времени и о ценности моментов, проведенных вместе.

Иосиф Бродский.