Иван Грозный: Власть, Жестокость и Одиночество Тирана
ИВАН ГРОЗНЫЙ:
А ну-ка Малюта
вылижи мне сапог и выеби своего сына
а мне безнаказанно
я что хочу то вам блядь и скажу
юноши бейте его
А, БЛЯДЬ, РАЗГУЛ
всё равно вас много на земле
я здесь царь и кого хочу утоплю
закричу страшным криком и вы упадёте
оглушу задушу и в порфиру завяжу
я устал понимать людей
оркестр туш
я безнаказанный царь на земле
слава обо мне переживёт века
а о вас голубях никто не вспомнит
а я с грозным именем славен навек
любой человек мечтал бы как я иногда
и памятник мне возводит
что я не считаюсь ни с кем
мне такая власть
я не должен ни с кем считаться
мне выпал редкий случай убивать ебать
и соплями украшать лысых учёных в говне запечённых
я повешу всех кого хочу
я устану велю меня гладить
нежить страусовыми перьями
посыпать песком протирать младенческим ртом
и закалывать младенцев
всё равно родите новых
запекать и есть
но под музыку при разноцветных фонариках
а так без этого тоска как у звёзд
а иной раз попрошу зимы в сумерках сидеть
и чай пить с бастурмой и копчёностями
а то попрошу чтоб жгучий силач выеб козу
и дам ему орден и премию
устал вам кивать не обижать
а ты красавец выеби сволочь козу
ПЛОХО ЕБЁШЬ КОЗУ
развлекайте сволочи
вот ты лучше всех танцевал
за это велю тебя накрасить и закопать живою
а через два дня откопать
и слава моих зверств! слава моих зверств!
всё могу но твоей любви не получу, монашек
и я буду тебя защищать
с тобой никто не посмеет ничего поделать
все буду знаТЬ Тебя трогать нельзя
за тобой моя рука
и ты в растерянности не будешь знать
как ты сможешь теперь меня ругать
Евгений Харитонов.
ИВАН ГРОЗНЫЙ:
А ну-ка Малюта
вылижи мне сапог и выеби своего сына
а мне безнаказанно
я что хочу то вам блядь и скажу
юноши бейте его
А, БЛЯДЬ, РАЗГУЛ
всё равно вас много на земле
я здесь царь и кого хочу утоплю
закричу страшным криком и вы упадёте
оглушу задушу и в порфиру завяжу
я устал понимать людей
оркестр туш
я безнаказанный царь на земле
слава обо мне переживёт века
а о вас голубях никто не вспомнит
а я с грозным именем славен навек
любой человек мечтал бы как я иногда
и памятник мне возводит
что я не считаюсь ни с кем
мне такая власть
я не должен ни с кем считаться
мне выпал редкий случай убивать ебать
и соплями украшать лысых учёных в говне запечённых
я повешу всех кого хочу
я устану велю меня гладить
нежить страусовыми перьями
посыпать песком протирать младенческим ртом
и закалывать младенцев
всё равно родите новых
запекать и есть
но под музыку при разноцветных фонариках
а так без этого тоска как у звёзд
а иной раз попрошу зимы в сумерках сидеть
и чай пить с бастурмой и копчёностями
а то попрошу чтоб жгучий силач выеб козу
и дам ему орден и премию
устал вам кивать не обижать
а ты красавец выеби сволочь козу
ПЛОХО ЕБЁШЬ КОЗУ
развлекайте сволочи
вот ты лучше всех танцевал
за это велю тебя накрасить и закопать живою
а через два дня откопать
и слава моих зверств! слава моих зверств!
всё могу но твоей любви не получу, монашек
и я буду тебя защищать
с тобой никто не посмеет ничего поделать
все буду знаТЬ Тебя трогать нельзя
за тобой моя рука
и ты в растерянности не будешь знать
как ты сможешь теперь меня ругать
Евгений Харитонов.
Иван Грозный, фигура, чье имя стало синонимом жестокости и самодержавной власти, предстает здесь не просто как исторический правитель, но как воплощение абсолютной, ничем не ограниченной воли. Его слова – это крик души, измученной тяжестью бремени власти и непонимания со стороны окружающих. Он жаждет не просто подчинения, но полного обожествления, чтобы его действия, какими бы чудовищными они ни казались, воспринимались как проявление высшей силы.
«А ну-ка Малюта, вылижи мне сапог и выеби своего сына, а мне безнаказанно», – эта фраза раскрывает всю глубину его изощренной жестокости и презрения к человеческим чувствам. Он наслаждается властью, позволяющей ему унижать других до предела, заставляя их совершать немыслимые поступки. «Я что хочу, то вам, блядь, и скажу», – здесь нет места морали или этике, лишь приказ, абсолютный и непререкаемый.
«Юноши, бейте его», – призыв к насилию, к уничтожению тех, кто осмелился ему перечить или просто оказался под горячей рукой. «А, блядь, разгул», – это признание хаоса, который он сам порождает, и одновременно его оправдание. «Всё равно вас много на земле», – его безразличие к человеческим жизням, их ничтожность в его глазах.
«Я здесь царь, и кого хочу, утоплю», – прямое заявление о своем праве распоряжаться жизнями по своему усмотрению. «Закричу страшным криком, и вы упадёте, оглушу, задушу и в порфиру завяжу», – метафора его власти, способной сокрушать и подчинять одним лишь своим проявлением. Порфира, символ царского достоинства, становится здесь орудием его произвола.
«Я устал понимать людей», – глубокое чувство одиночества и разочарования, скрывающееся за маской тирана. «Оркестр туш» – символичное завершение любого сопротивления, любой попытки понять его. «Я безнаказанный царь на земле», – его осознание своей исключительности и свободы от любых законов.
«Слава обо мне переживёт века, а о вас, голубях, никто не вспомнит», – его стремление к бессмертию, к тому, чтобы его имя осталось в истории как символ величия, пусть и ужасного. «А я с грозным именем славен навек», – он гордится своей репутацией, своим прозвищем, которое внушает страх.
«Любой человек мечтал бы как я иногда, и памятник мне возводит, что я не считаюсь ни с кем», – он видит в своей тирании нечто привлекательное, некую свободу, недоступную обычным людям. «Мне такая власть, я не должен ни с кем считаться», – его идеализация абсолютной власти, которая освобождает от любых обязательств.
«Мне выпал редкий случай убивать, ебать, и соплями украшать лысых учёных в говне, запечённых», – здесь его фантазии достигают пика абсурда и гротеска, смешивая насилие с извращенным искусством, унижая даже тех, кто должен был бы быть воплощением разума. «Я повешу всех, кого хочу», – прямое подтверждение его права на жизнь и смерть.
«Я устану, велю меня гладить, нежить страусовыми перьями, посыпать песком, протирать младенческим ртом и закалывать младенцев», – его требования к слугам становятся всё более изощренными и садистскими, отражая его полное отчуждение от человечности. «Всё равно родите новых, запекать и есть», – его циничное отношение к продолжению рода, к жизни как к источнику новых жертв.
«Но под музыку при разноцветных фонариках, а так без этого тоска, как у звёзд», – даже в своих самых мрачных фантазиях он ищет зрелищности, праздника, чтобы заглушить внутреннюю пустоту. «А иной раз попрошу зимы в сумерках сидеть и чай пить с бастурмой и копчёностями», – моменты его уединения, когда он, возможно, пытается найти утешение в простых, земных вещах, но всё равно окрашенных мистическим оттенком.
«А то попрошу, чтоб жгучий силач выеб козу, и дам ему орден и премию», – его пристрастие к противоестественным и шокирующим зрелищам, которые он поощряет и награждает. «Устал вам кивать, не обижать», – его усталость от необходимости поддерживать видимость благосклонности, от игры в царя-батюшку.
«А ты, красавец, выеби сволочь козу», – прямое обращение к одному из своих приближенных, принуждение его к участию в своих извращенных забавах. «Плохо ебёшь козу», – его неудовлетворенность даже в самых диких проявлениях, требование всё новых и новых стимулов.
«Развлекайте, сволочи», – его призыв к своим подданным, чтобы они служили источником его развлечений, его удовольствий. «Вот ты лучше всех танцевал, за это велю тебя накрасить и закопать живою, а через два дня откопать», – его извращенное чувство юмора и жестокости, превращающее талант в орудие пытки.
«И слава моих зверств! Слава моих зверств!» – его гордость своими злодеяниями, его желание, чтобы они стали его наследием. «Всё могу, но твоей любви не получу, монашек», – здесь прорывается его глубочайшее одиночество и тоска по настоящей, искренней привязанности, которую он, будучи тираном, не может обрести. Обращение к «монашке» символизирует чистоту и недоступность, которую он жаждет, но не может достичь.
«И я буду тебя защищать, с тобой никто не посмеет ничего поделать, все будут знать, тебя трогать нельзя, за тобой моя рука», – он готов быть защитником того, кого любит, но эта защита основана на страхе и его абсолютной власти. «И ты в растерянности не будешь знать, как ты сможешь теперь меня ругать» – даже в проявлении заботы он видит способ удержать контроль, лишить возможности критики, обезоружив объекта своей «любви» полной зависимостью.