ОБСИДИАН
Говорить о ветре, рассвет будоражить
своим бессонным томлением в комнате душной,
всегда одинаковой, затканной
паутиной комариных полётов — зигзагообразных —
от плоти к крови, от опасности к наслаждению.
Твои действия — обыденные и божественные,
настолько они отшлифованы привычкой и временем,
что сам их не замечаешь, будто ты чашка,
чьё содержимое бултыхается под напором неведомой ложки,
творящей алхимию над крупинками сахара. Бледное
свечение за окном — словно река, тьма во тьме, что течёт
вдоль истёкших уже берегов, и сон или бессонница —
лишь новое имя статичности, постоянства, куда
более жалкого, нежели сумасшествие, или нищенское скитание, или
пагубные греховные побуждения, всё время
хватающие тебя за одно интересное место, но
всегда оставляющие сердце свободным, пустым. Где
филиппинский медик, который бы
вырвал без боли и без порезов этот
кровяной насос, уже ни на что не способный? Мне
хочется говорить, но слова
гаснут впотьмах, словно свечи. Более
ничего. Сентябрь,
конец всему, хмурое утро.
Хамдам Закиров.
ОБСИДИАН
Говорить о ветре, рассвет будоражить
своим бессонным томлением в комнате душной,
всегда одинаковой, затканной
паутиной комариных полётов — зигзагообразных —
от плоти к крови, от опасности к наслаждению.
Твои действия — обыденные и божественные,
настолько они отшлифованы привычкой и временем,
что сам их не замечаешь, будто ты чашка,
чьё содержимое бултыхается под напором неведомой ложки,
творящей алхимию над крупинками сахара. Бледное
свечение за окном — словно река, тьма во тьме, что течёт
вдоль истёкших уже берегов, и сон или бессонница —
лишь новое имя статичности, постоянства, куда
более жалкого, нежели сумасшествие, или нищенское скитание, или
пагубные греховные побуждения, всё время
хватающие тебя за одно интересное место, но
всегда оставляющие сердце свободным, пустым. Где
филиппинский медик, который бы
вырвал без боли и без порезов этот
кровяной насос, уже ни на что не способный? Мне
хочется говорить, но слова
гаснут впотьмах, словно свечи. Более
ничего. Сентябрь,
конец всему, хмурое утро.
Сентябрь — это не просто месяц, это метафора увядания, предвестие холодного покоя. Воздух становится плотнее, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли, словно само время замедляет свой бег, погружаясь в меланхоличную дремоту. Комната, эта клетка привычного бытия, кажется ещё более удушающей, её стены впитывают в себя отголоски прошлых дней, превращая их в невидимую паутину, по которой блуждают мысли. Комариные полёты — это метафора метаний души, её неустанного движения между земным и духовным, между желаниями, что терзают плоть, и стремлениями, что поднимают к небесам. Это постоянный танец на грани, где каждый зигзаг приближает то к пропасти, то к неведомому блаженству.
Действия, совершаемые изо дня в день, становятся настолько автоматическими, что теряют свою сущность, превращаясь в ритуалы, лишенные осознанности. Ты — словно сосуд, в котором происходит невидимая трансформация. Алхимия сахара в чашке — это образ того, как простые, обыденные элементы, под воздействием невидимых сил, создают нечто новое, возможно, даже прекрасное, но при этом ты остаешься лишь пассивным наблюдателем, не понимая сути происходящего. Бледное свечение за окном, подобное реке, текущей в темноте, символизирует жизненный поток, который, несмотря на своё движение, кажется застывшим, лишенным цели и направления. Это течение, что несёт сознание по берегам, давно иссохшим от прежних надежд и стремлений.
Сон или бессонница — это лишь разные грани одной и той же стагнации, состояния, в котором нет развития, нет перемен. Это более удручающее положение, чем даже самые мрачные проявления человеческой натуры: безумие, нищенское существование или греховные порывы. Эти последние, хоть и приносят страдания, но обладают своей динамикой, своим движением, своим «интересным местом», которое, хоть и манит, но не опустошает до конца. Они оставляют надежду на пробуждение, на возможность изменить ход вещей. Но эта статичность, эта безликая пустота в сердце, где нет места ни радости, ни горю, ни страху, — вот истинная трагедия.
И тогда возникает отчаянный вопрос: где тот целитель, тот, кто мог бы безболезненно, без кровопролития, извлечь этот изношенный, неспособный более к жизни орган — сердце? Желание говорить, выразить этот внутренний хаос, разбивается о стену молчания. Слова, словно свечи в темноте, гаснут, не достигнув цели, не найдя отклика. Остается лишь чувство опустошения, предчувствие конца. Сентябрь, этот символ увядания, приходит как напоминание о конечности всего сущего, о хмуром утре, предваряющем новый, но уже лишенный былого света день.
Хамдам Закиров.