Поэзия Аркадия Драгомощенко: между реальностью и метафорой

Сочтёшь ли (но так будет вернее) кожу, либо —
Упавшим к ней отсветом только часть образа,
            Чья целокупность, или же скудная известь,
Продолжается предпосылкой мысли.
«Ясность» вкрадчива.
Как дыхание формирует очертания литеры? Вдох, выдох — граница между бытием и небытием, между знаком и его отсутствием. Так же, как случайное касание пальца к холодной поверхности стекла оставляет след, так и каждое мгновение жизни оставляет отпечаток на полотне бытия, невидимый, но ощутимый.

Подобно тому, как сентябрьский лист дарит
Пребыванье падению, т. е. мо́сту, ведущему
Сквозь геометрию времени. И мановение
Вне точек «здесь», «завтра», перехватывающих
Дыхание, — изнанкой крапивы… Рассвет ночи.
Иных знаков, утративших внятность,
сулит материи, скудеющей в пристальном восхождении,
Некую сумму света. Конечно,
                Точность изъяна. Терпение.
Словно осень и ничего рядом. Ничего больше.
Пред которой весы бессильны, безучастны меры. Осознание этой бессильности, принятия неизбежности увядания, становится своего рода просветлением. Это не смирение, но глубокое понимание циклов, присущих всему сущему. Как старый дом, хранящий в своих стенах отголоски прошлых жизней, так и природа, в каждом своем проявлении, несет в себе память о бесконечном движении.

Ну… как если держать на весу во сне руку,
Ничего не касаясь, вплоть — стены́ за стеною.
Замечая блесну сквозняка над графитом лета
(Губою), при всём том, как стягивается повязка,
Сотканная из сухой мяты, дыма, первоцвета, снега.
Не это тоже. «Нет» легче в горле, и зимнее солнце
На реснице дрожью, не скатываясь, не уходя, гаснет. Это ощущение нереальности, когда границы между сном и явью стираются, когда реальность становится зыбкой, подобно миражу. Повязка, сотканная из столь разнородных элементов, символизирует хрупкость человеческого бытия, его зависимость от неуловимых факторов. И произнесение «нет», столь простое, но несущее в себе отказ от иллюзий, от попыток удержать ускользающее.

Воздух не так прост, как прежде,
Глаз избирает (привыкает к) ночь,
Зеркала́ каких крыш пеленают твои отражения?
В каком тумане, какой радугой инея меркнешь?
Острова́ навстречу. Киммерийская пена лазури.
Я помню это, как если бы навсегда павший отсвет
К затылку тела. Я знаю, как превращается
Пот тела в эхо, в то, что забыто, но что, как если бы
На весу падать вместе с рукою. И ничто не ищет опоры.
В этом погружении в ночь, в её объятия, происходит преображение. Привычный мир перестает существовать, уступая место новым, неведомым формам. Отражения в зеркалах крыш, туман, иней — все это становится частью этого трансцендентного опыта. Осознание того, что даже самые сокровенные воспоминания, самые глубокие ощущения, подобны отблеску, падающему на затылок, ускользающему, но оставляющему свой след. Превращение телесного в эфемерное, в эхо прошлого, которое, тем не менее, продолжает жить в нас, подобно руке, падающей в пустоте, не находящей опоры, но продолжающей свое движение. Это путешествие в глубины собственного «я», где реальность и метафора сливаются воедино, где каждое слово становится ключом к постижению непостижимого.

Аркадий Драгомощенко.