БОЛЕЛА, ПОЭМА, ПЕТЕРБУРГ
Я болела, голова кружилась, не могла выйти на улицу, поговорить с птицей. Тело ломило, словно каждый сустав был наполнен свинцом, а дыхание давалось с трудом, будто воздух стал густым и вязким. Мир сузился до размеров комнаты, где солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльное стекло, казался злым насмешником.
Еле еле хватило сил встать, найти таблетки, шприц. Руки дрожали, пальцы не слушались, но инстинкт самосохранения, или, быть может, отчаяние, заставляли двигаться. Пустота в холодильнике напоминала о том, как давно я не ела, но даже мысль о еде вызывала тошноту.
Что делать буду, если отнимутся ноги, все слова забуду. Эти мысли, словно ядовитые змеи, извивались в голове, не давая покоя. Представлялись картины полного бессилия, беспомощности, когда даже простейшие действия станут непосильной задачей.
Успею ли, смогу ли написать письма всем своим мужчинам. Мысли о них, о тех, кто когда-то был рядом, кто дарил тепло и заботу, терзали душу. Хотелось оставить им хоть какое-то напоминание о себе, последнее слово, прощание, или, быть может, просьбу.
Выходят на улицу, спрашивают почтальонку:
- пошты нету, нету ли от милой письмеца. Соседи, обеспокоенные моим затворничеством, пытаются узнать хоть какие-то новости, надеясь на весточку от меня, ведь в этих краях письма – редкое чудо, как роса на раскаленной земле.
Та: нету нету пошты, посмотри: пустая сумка, хожу с пустой сумкой,
сама жду письмо от мужа, муж на войне, написал одно письмо за три года,
три слова написал в письме, и те не смогла разобрать,
пошла к соседке, к невестке ходила, ходила по всей деревне,
как тигр по клетке, до сих пор ношу листок в кармане,
посмотри – штамп солдатский треугольный,
какая уж тут пошта, от мужа письмо. Где письмо? Горечь обиды и тоски смешивается с надеждой, ведь каждый такой треугольник – это ниточка, связывающая с тем, кто далеко.
Ослабла, не знаю, смогу ли подойти к окну, крикнуть, позвать на помощь. Силы покидали меня, как песок сквозь пальцы. Каждый шаг отдавался болью, каждый вздох – усилием.
Вижу из окна: стоит Петербург мокрый, вижу, что у него внутри. Город, окутанный туманом и дождем, казался живым существом, страдающим и израненным. Его улицы, мосты, дома – все дышало историей, болью и надеждой.
Мосты ломаются, трещат, пылают фонари. В этом образе города отражалась и моя внутренняя борьба, мои разрушающиеся мечты, мои надежды, которые, казалось, вот-вот сгорят дотла.
Вижу все через стекло, из своей норы. Моя комната, моя квартира – это моя нора, моя крепость и моя тюрьма одновременно. Через окно я наблюдаю за жизнью, которая проходит мимо, но сама остаюсь в плену болезни и отчаяния.
Квартиру мою продали, не знают, что я спряталась, под одеялом лежу. Это ощущение полной беспомощности, когда даже родное жилье отнимают, а тебя никто не замечает, было особенно болезненным.
Деньги понесли в черном чемодане, закопают в землю. Эта деталь, словно из криминального фильма, добавляла сюрреалистичности моему состоянию, смешивая реальность с бредовыми видениями.
Все вижу, особенно, когда смотрю в зеркало. В отражении я видела не себя, а призрак, изможденный, потерянный, с глазами, полными невысказанной боли.
Слышу: птица полетела, закаркала. Этот звук, дикий и тревожный, казался предвестником чего-то, чего я еще не понимала.
Вижу, слышу, хожу, только лишилась разума. Это парадоксальное состояние, когда тело еще функционирует, но сознание блуждает где-то в лабиринтах болезни и страха, было самым ужасным.
Александр Анашевич.