Город на море

Здесь Смерть себе воздвигла трон,
Здесь город, призрачный, как сон,
Стоит в уединеньи странном,
Вдали на Западе туманном,
Где добрый, злой, и лучший, и злодей
Прияли сон — забвение страстей.
Здесь храмы и дворцы и башни,
Изъеденные силой дней,
В своей недвижности всегдашней,
В нагроможденности теней,
Ничем на наши не похожи.
Кругом, где ветер не дохнет,
В своем невозмутимом ложе,
Застыла гладь угрюмых вод.

Эти воды, словно зеркало, отражают лишь вечную мглу, окутавшую это царство забвения. Ни единый блик жизни, ни малейшее движение не нарушают их черной глади, будто само время здесь остановилось, застыв в безмолвном ожидании.

Над этим городом печальным,
В ночь безысходную его,
Не вспыхнет луч на Небе дальнем.
Лишь с моря, тускло и мертво,
Вдоль башен бледный свет струится,
Меж капищ, меж дворцов змеится,
Вдоль стен, пронзивших небосклон,
Бегущих в высь, как Вавилон,
Среди изваянных беседок,
Среди растений из камней,
Среди видений бывших дней,
Совсем забытых напоследок,
Средь полных смутной мглой беседок,
Где сетью мраморной горят
Фиалки, плющ и виноград.

Эти растения, словно призрачные скульптуры, застыли в своем росте, их мраморные листья и лепестки не знают тепла солнца, лишь холодный, призрачный свет, просачивающийся сквозь туман, оживляет их мертвенную красоту. Они – символ угасших желаний, застывших в камне, напоминание о буйстве жизни, которое когда-то наполняло эти улицы.

Не отражая небосвод,
Застыла гладь угрюмых вод.
И тени башен пали вниз,
И тени с башнями слились,
Как будто вдруг, и те, и те,
Они повисли в пустоте.
Меж тем как с башни — мрачный вид! —
Смерть исполинская глядит.

Её взгляд, как бездна, притягивает, в нем нет ни жалости, ни гнева, лишь бесконечное, холодное безразличие. Она – страж этого города, вечная хранительница его покоя, его вечного сна.

Зияет сумрак смутных снов
Разверстых капищ и гробов,
С горящей, в уровень, водой;
Но блеск убранства золотой
На опочивших мертвецах,
И бриллианты, что звездой
Горят у идолов в глазах,
Не могут выманить волны
Из этой водной тишины.

Золото, что когда-то символизировало богатство и власть, теперь лишь тускло мерцает на безжизненных телах, подчеркивая тщетность земных стремлений. Бриллианты, вставленные в глаза идолов, подобны застывшим слезам, свидетельствующим о былом величии, ныне поглощенном вечной ночью.

Хотя бы только зыбь прошла
По гладкой плоскости стекла,
Хотя бы ветер чуть дохнул
И дрожью влагу шевельнул.
Но нет намека, что вдали,
Там где-то дышат корабли,
Намека нет на зыбь морей,
Не страшных ясностью своей.

Даже звуки, которые могли бы намекнуть на жизнь, здесь отсутствуют. Нет криков чаек, нет шума прибоя, нет даже отдаленного гула двигателей кораблей, которые могли бы напомнить о мире живых. Этот город – абсолютная изоляция, мир, отрезанный от всего сущего.

Но чу! Возникла дрожь в волне!
Пронесся ропот в вышине!
Как будто башни, вдруг осев,
Разъяли в море сонный зев, —
Как будто их верхи, впотьмах,
Пробел родили в Небесах.
Краснее зыбь морских валов,
Слабей дыхание Часов.
И в час, когда, стеня в волне,
Сойдет тот город к глубине,
Прияв его в свою тюрьму,
Восстанет Ад, качая тьму,
И весь поклонится ему.

Эта внезапная дрожь, этот рокот – предвестники конца, или, возможно, нового, еще более ужасного начала. Город, казалось, готов погрузиться в черные воды, унося с собой последние отголоски своего существования. И тогда, когда последний камень его уйдет под воду, Ад, пробудившись от своего вечного сна, примет его в свои объятия, и вся тьма мира склонится перед этим завершенным триумфом смерти.

Эдгар По.
Перевод Константина Бальмонта.