Озерный надломленный лед

Озерный надломленный лед.
Край слишком прост, чтобы сказать: вот –
потускневших полей алфавита сколы.
Однообразны послания птиц,
но начинающий их разбирать
к концу забывает о чем он читает.

Так и этой весной юг возвращает стаю за стаей,
так и в этот год они возвращаются югом,
как плата за песчаник под снегом,
нашаривающий шаги;
случайна где ягода;
радуги темнее в нижнем пределе,
идущих в руслах глаголов
            волокнистых времен,

Порезом неслышным осока вспыхивает поочередно.
В праздное ничто иглы
прикосновение сводит расстояние до облака, –
если шатнется к югу. Ночь подступает к корню,
          поит притворенной сладостью.
Если, конечно, ветер вслепую
              у горящих помойных баков.

Аркадий Драгомощенко.

Озерный надломленный лед.
Край слишком прост, чтобы сказать: вот –
потускневших полей алфавита сколы.
Однообразны послания птиц,
но начинающий их разбирать
к концу забывает о чем он читает. То ли ветер шепчет о грядущем, то ли просто шелест сухих листьев, унесенных неведомо куда. Каждый звук, каждый полунамек становится частью неведомой вязи, которую пытается расшифровать уставший от повседневности разум. Эти знаки, словно осколки древних письмян, теряют свой первоначальный смысл, сливаясь в нечто абстрактное, но при этом неизменно притягательное.

Так и этой весной юг возвращает стаю за стаей,
так и в этот год они возвращаются югом,
как плата за песчаник под снегом,
нашаривающий шаги;
случайна где ягода;
радуги темнее в нижнем пределе,
идущих в руслах глаголов
            волокнистых времен,
где каждый миг, подобно нити, вплетается в канву бытия, создавая узор, который невозможно постичь до конца. Возвращение птиц – это не просто природное явление, но и некий ритуал, плата за то, что земля, еще недавно скованная льдом, вновь оживает. Песчаник, словно обнаженная память, ощущает под собой каждый новый шаг, каждое движение воздуха. Ягода, случайно найденная среди тающего снега, становится символом хрупкой жизни, пробивающейся сквозь холод. Радуги, особенно яркие на горизонте, словно мосты между мирами, освещают путь тем, кто идет по извилистым руслам слов, по волокнистым тропам времени, пытаясь уловить ускользающий смысл.

Порезом неслышным осока вспыхивает поочередно.
В праздное ничто иглы
прикосновение сводит расстояние до облака, –
если шатнется к югу. Ночь подступает к корню,
          поит притворенной сладостью.
Эти мгновения, когда осока, словно живая, то загорается зеленым, то гаснет, напоминая о мимолетности всего сущего. Иглы, падающие с небес, будь то дождь или снег, соединяют землю с бескрайним небом, сводя все расстояния до одного лишь прикосновения. Когда мир склоняется к югу, к теплу, к новому началу, ночь, подобно заботливой матери, окутывает все вокруг, принося с собой не только темноту, но и обещание неведомой, притворной сладости, которая может оказаться как утешением, так и обманом.

Если, конечно, ветер вслепую
              у горящих помойных баков.
Даже в самых обыденных, даже в самых неприглядных местах, где воздух пропитан запахом тления и дыма от горящих мусорных баков, может скрываться нечто большее. Ветер, слепо несущийся над этим хаосом, может донести звуки, которые, подобно отголоскам прошлого, заставят задуматься о цикличности жизни, о вечном возвращении, о том, что даже в разрушении есть начало нового. Это прикосновение к реальности, где красота и уродство, надежда и отчаяние сплетаются в единое целое, создавая неповторимую картину мира.

Аркадий Драгомощенко.