В ГОЛУБОМ ГАМАКЕ

За сараем, в самой гуще крапивы,
среди ржавых подков я зарыл этот ключ.
Глубоко, тщательно, чтобы ни один случайный взгляд
не смог обнаружить его тайник.
В земле, влажной от недавнего дождя,
он скрылся, став частью этого забытого уголка.

Белый пёс, скуля, наблюдал за этим,
как бы не одобряя моё поведение.
Его взгляд, полный недоумения,
следовал за каждым движением моей руки,
словно он чувствовал, что происходит нечто важное,
что-то, что выходит за рамки его собачьего понимания.

но я выкопал кость и кинул ему,
и он с лаем понёсся за нею в поле.
Забыв о моём странном занятии,
он устремился за добычей,
его хвост радостно вилял,
а лай разносился по окрестностям,
символизируя простоту и непосредственность животной жизни,
контрастирующую с моими замыслами.

Я же, лопату вернув под навес,
шагнул к гамаку голубому и лёг в него,
и качался в нём, напевая себе под нос
ту мелодию из первого спагетти-вестерна,
где ещё – помните? – Клинт стрелял из-под пончо,
а потом сигариллу закуривал. Надо мной

серебристый берёзовый ствол с моим именем на коре
ввысь тянулся к месяцу, к отцу своему.
Его гладкая, светлая кора, словно кожа,
хранила отпечатки времени и моего присутствия,
а ветви, словно руки, тянулись к небесам,
к безмолвному, величественному светилу.
В этом единении природы и человека
я находил утешение и предвкушение свободы.

Никогда они не смогут найти этот ключ.
Завтра ранним утром улечу от них в Лиссабон,
где я снял комнатушку в холмистом районе Альфама
чтобы перевести всего Бертольда Брехта.
Мечтая о португальском солнце,
о запахе моря и старого камня,
о возможности погрузиться в мир великого драматурга,
раскрывая его смыслы на новом языке.

Там огромные чайки кричат, как поют по нотам.
Там вороны расхаживают по земле, почти не летая.
Каждый звук, каждый образ Лиссабона
обещал стать частью моего нового бытия,
где искусство и свобода сплетутся воедино,
вдали от тех, кто искал бы меня,
кто пытался бы вернуть меня в прошлое,
которое я оставлял позади, как ржавые подковы.

Мэттью Суини.
Перевод Геннадия Каневского.

THE BLUE HAMMOCK

Behind the toolshed, among the nettles,
and rusting horseshoes, I buried the key.
Deeply, carefully, so that no passing glance
could discover its hiding place.
In the earth, damp from recent rain,
it vanished, becoming part of this forgotten corner.

The white dog watched me, whimpering,
as if he disapproved of what I was doing.
His gaze, full of bewilderment,
followed my every movement,
as if he sensed something important was happening,
something beyond his canine comprehension.

but when I unearthed a bone and threw it
he bounded away, barking, into the field.
Forgetting my peculiar activity,
he chased after the prize,
his tail wagging joyfully,
his barks echoing through the surroundings,
symbolizing the simplicity and spontaneity of animal life,
contrasting with my own intentions.

I replaced the spade in the shed, strode off
to the blue hammock, and climbed into it.

Swaying from side to side, I began to hum
the tune from the first spaghetti Western,
where Clint raises his poncho and shoots,
then lights up another cigarillo. Above me

the silver birch with my initials stretched
upward to its far-off father, the moon.
Its smooth, pale bark, like skin,
held the imprints of time and my presence,
while its branches, like arms, reached for the heavens,
towards the silent, majestic orb.
In this communion of nature and man,
I found solace and the anticipation of freedom.

They would never, ever find that key, and
in the morning I would head for Lisbon,
where I’d rent a room in hilly Alfama,
then translate the entire work of Brecht.
Dreaming of the Portuguese sun,
of the scent of the sea and old stone,
of the opportunity to immerse myself in the world of the great playwright,
unveiling his meanings in a new language.

The seagulls are huge there, and musical.
The crows spend most time on the ground.
Every sound, every image of Lisbon
promised to become part of my new existence,
where art and freedom would intertwine,
far from those who would seek me,
who would try to pull me back into a past
that I was leaving behind, like rusting horseshoes.

Matthew Sweeney.