Анализ стихотворения Юлии Кокошко: Травы, зло и потерянные истории

Чернозобые травы с шелестящей губой,
невинные меченосцы, медонос, рокамболь,
выскользнув через ночь,
обгоняют попаленный клинок,
но едва пошерстишь их по слогам,
а не целый рой,
выясняется аспидный прогал,
растушовка брошенных наспех швов,
черная запись, гарь.

Эти травы, кажущиеся поначалу безмятежными, словно вестники жизни, с их «шелестящей губой», намекающей на невысказанные слова, и «невинными меченосцами», символизирующими чистоту, или «медоносом», обещающим сладость, и даже «рокаболь», с его землистой глубиной, на самом деле скрывают под собой нечто иное. Они «выскользнув через ночь», словно тайные путники, спешат вперед, «обгоняя попаленный клинок», символ разрушения или неотвратимой участи. Но стоит лишь присмотреться, «пошерстить их по слогам», разобрать на составляющие, и становится ясно, что это не единое целое, не «целый рой» гармоничных существ, а скорее хаотичное скопление. В этом кроется «аспидный прогал», зияющая пустота, «растушовка брошенных наспех швов», указывающая на небрежность, на спешку, на отсутствие должного внимания. И остается лишь «черная запись, гарь» – след чего-то сожженного, утраченного, безвозвратно уничтоженного.

Травы и твари их, рвань-покров,
кто раздели здесь темное существо?
Профиль агнца, цербера, кто-то из петушиных,
не то разули какую-то шиксу
или вышедшего из золотых ворот
субчика от ершистых?

Эти травы, словно «рвань-покров», лишь жалкое подобие чего-то целого, прикрывают собой нечто более глубокое и тревожное. Возникает вопрос: «кто раздели здесь темное существо?» – кто придал ему столь противоречивые черты, смешал столь разные сущности? Перед нами предстают образы, полные контрастов: «профиль агнца», символ кротости и жертвенности, соседствует с «цербером», стражем ада, воплощением зла и бдительности. А «кто-то из петушиных» добавляет нотку суетности, самодовольства, возможно, даже трусости, несмотря на внешнюю браваду. Возможно, здесь речь идет о насильственном разделении, о том, что «не то разули какую-то шиксу», лишили ее естественного облика, обнажили ее скрытую сущность, или же «вышедшего из золотых ворот», то есть благородного, из привилегированного круга, «субчика от ершистых», человека с резким, неуживчивым характером, чья внутренняя природа противоречит его внешнему положению.

Может стать, сбывали в растопку
топот давно прошедших рот,
ящик от макарон,
или нечитанную подшивку
тысячи и одной историй,
меж которых сошлось с золой –
сочинение, как здесь разверзлось зло?

И вот возникает предположение, что всё это – лишь следствие процесса уничтожения, «сбывали в растопку» – использовали как топливо. Что именно сжигалось? Возможно, «топот давно прошедших рот», отголоски прошлых событий, воспоминания, которые уже не имеют значения, но их следы остались. Или же, что-то настолько обыденное, как «ящик от макарон», символизирующий повседневность, рутину, которая, будучи уничтоженной, оставляет лишь пепел. Или, быть может, что-то более ценное, но забытое, «нечитанная подшивка тысячи и одной историй», сокровищница знаний и переживаний, которая так и не была раскрыта, не была услышана. Среди всего этого, «меж которых сошлось с золой», стало пеплом, остается лишь «сочинение, как здесь разверзлось зло?» – вопрос о происхождении зла, о том, как оно возникло и распространилось.

Отгадай теперь по осколкам,
что выкатились за скобки, в копоть –
и по травам, вдетым в траурные нашивки
и ранжированным все шире,
кто, зачем, как смело?
По соцветьям дыма в антаблементах
тисов, эвкалиптов, летучих лисов,
страстотерпцев и прочих остролистов,
отрешенных все выше к безупречным…

Задача становится еще сложнее: «отгадай теперь по осколкам», по обрывкам информации, «что выкатились за скобки, в копоть» – что было извлечено из привычного контекста и погружено в разрушительный огонь. Нужно искать ответы в «травах, вдетых в траурные нашивки», в символах скорби и утраты, которые теперь «ранжированы все шире», распространяются, охватывая все больше пространства. Вопросы остаются: «кто, зачем, как смело?» – кто совершил эти действия, каковы были их мотивы, и с какой дерзостью они были осуществлены. Поиск ответов ведется через «соцветия дыма» – неясные, рассеивающиеся следы – в «антаблементах» – величественных, но теперь, возможно, разрушенных структурах, где соседствуют «тисы» и «эвкалипты», символизирующие долговечность и быстротечность, «летучие лисы», хитрость и неуловимость, «страстотерпцы» – жертвы, и «прочие остролисты» – те, кто отличается остротой, резкостью. Все они «отрешены все выше к безупречным…», словно стремясь к некой идеальной, но недостижимой чистоте, или же, наоборот, отдаляясь от реального мира.

И когда за ночной стеной
что-нибудь все время пересыпают –
то ли планы в песок, то ли бремя
утомившихся белых – в ноль,
заплетают в новости – ленту палых,
сыпь – в испанку,
или две пропажи – в четыре пропажи,
и никто ничуть не остынет…
Как не сбить из этого самопала
огнедышащую за переборкой пустыню?

И в этой атмосфере постоянного движения, неопределенности, «когда за ночной стеной» – в скрытом, тайном пространстве – «что-нибудь все время пересыпают», происходит непрекращающаяся трансформация. Это может быть «то ли планы в песок», что означает их крах, превращение в ничто, или «то ли бремя утомившихся белых – в ноль», то есть освобождение от тяжести, но в таком масштабе, что оно становится бессмысленным. Информация искажается, «заплетают в новости – ленту палых», превращают события в цепочку поражений, «сыпь – в испанку», распространяют болезнь, панику, или же «две пропажи – в четыре пропажи», умножают потери, преувеличивают масштабы бедствия. И в этом хаосе «никто ничуть не остынет», нет успокоения, нет разрешения. Все продолжает бурлить, накаляться. Вопрос становится риторическим, полным отчаяния: «как не сбить из этого самопала огнедышащую за переборкой пустыню?» – как не создать из этого хаотичного, взрывоопасного материала нечто еще более разрушительное, «огнедышащую пустыню», которая будет простираться за пределами видимого, за «переборкой», за границами нашего понимания и контроля.

Юлия Кокошко.