По дороге на защиту леса я думал о бессилии, обсасывал в уме старую идею о том, что использование оружия — это признак бессилия. Вот об этом я думал. Мы шли, неся в руках плакаты с лозунгами, призывающими к миру и сохранению природы, чувствуя себя частью чего-то большего, но одновременно осознавая свою уязвимость перед лицом неизбежного противостояния. Воздух был наполнен предчувствием, смесью решимости и страха, каждый шаг казался одновременно и героическим, и отчаянным. Мы были готовы стоять до конца, но что это значило на практике, когда против нас выступала организованная сила?
И вот, когда нам навстречу выдвинулся полк ОМОНа, и все ошалели, но уже не от философского, а от вполне земного, человеческого бессилия, я с восторгом вспомнил идею из одного анархистского манифеста о том, что, мол, размышлять о пацифизме может только тот, кто владеет оружием. Это было парадоксальное, но в тот момент жутко привлекательное откровение. Если у тебя есть сила, ты можешь позволить себе быть пацифистом, потому что знаешь: в крайнем случае, ты сможешь защититься. И вот бы нам оружие, подумал я, мы бы здорово порассуждали о пацифизме, имея реальные средства для его отстаивания. Мы бы могли говорить о мирном разрешении конфликтов, будучи уверены в своей способности защитить тех, кто не может.
И вдруг, в этой высшей точке нашего бессилия, когда казалось, что все потеряно, появилось оружие. Наши ряды раздвинулись, и из самой гущи студентов-пацифистов, пропащих интеллигентов и местных пенсионеров, тех, кто меньше всего ожидал такого поворота, застрекотал пулемет. Это было нечто совершенно невообразимое, выходящее за рамки всех наших мирных намерений. Омоновцы, ощетинившиеся щитами и дубинками, падали как подрубленные деревья Химкинского леса, их строгие ряды рассыпались под натиском неожиданной, стихийной силы. Это был момент, когда идеалы столкнулись с реальностью, и реальность оказалась куда более жестокой и непредсказуемой.
Но, несмотря на этот шокирующий поворот, главное, чтобы революции не было, сказала Женя Чирикова, её голос звучал над тишиной, наступившей после стрельбы. Мы, стоя над кучей трупов, пытались сообразить, что же делать дальше. Вокруг царила атмосфера опустошения и растерянности. Это не было той победой, о которой мы мечтали. Это было кровавое столкновение, оставившее после себя лишь горечь и вопросы.
Во время октябрьской революции было убито меньше народу, чем сегодня, сказал я, пытаясь осмыслить масштаб произошедшего. Это была попытка найти хоть какое-то утешение, хоть какую-то точку отсчета в этой ужасающей реальности. Но Михаил, леший, ответил: зато потом, во время гражданской войны, сколько поубивали. Его слова были холодным напоминанием о том, что любое насилие порождает новое насилие, и что одна кровавая страница может привести к целой череде трагедий.
Это потому, что армия и полиция не перешли на сторону народа, сказал кто-то еще, его голос звучал устало и безнадежно. Мы понимали, что если бы сила была на нашей стороне, все могло бы сложиться иначе. Потом разлили понемногу водки, мы все выпили за то, чтобы в этот раз полиция и армия перешли на сторону народа, то есть на нашу сторону. Это было последнее, что мы могли сделать – выпить за надежду, за то, что в следующий раз справедливость восторжествует, и мы не будем стоять перед лицом превосходящих сил в полном одиночестве.
И в этот же момент, словно в ответ на наши пьяные тосты, мы увидели, как по шоссе, в виде бойцов ОМОНа, одетых в камуфляж цвета свежего леса, к нам идет подкрепление. Это было иронично, жутко и совершенно неожиданно. Подкрепление, которое могло бы стать нашим спасением, но пришло слишком поздно, или, возможно, оно пришло, чтобы закончить начатое. В этот момент мы вновь почувствовали ту самую волну бессилия, но теперь она была окрашена не только страхом, но и горьким осознанием того, что история, кажется, повторяется, и уроки прошлого так и не были усвоены.
Кирилл Медведев.