Черное лезвие, неженка-желтизна

черное лезвие, неженка-желтизна, из-за балкона, из золотого сна

рушится время, буквы над пеленой. виснет ещё на верёвочке бельевой.

в одноподъездном ромбе, тень или санкюлот. прошлое время заложников не берет. где провожатый (нежность, ладони, грязь) мертвое яблоко кинет тебе смеясь. где это было — зыбится сеть общаг, — ты не могу говорить о таких вещах. птичий фотоархив, кровяной эскиз, угол на выданье, все что могло сплестись.

нечерт и чет, куриная слепота, воздух опять опрокинутый мимо рта. как вам там стремно? а мне и в сердцах мешок. и кто ни одной звезды для тебя ни жег.

Валентин Воронков.

черное лезвие, неженка-желтизна, из-за балкона, из золотого сна

рушится время, буквы над пеленой. виснет ещё на верёвочке бельевой.
Словно пойманные в сети неведомые птицы, эти буквы, выцветшие от солнца и дождя, несут в себе отпечатки прошедших дней. Они – свидетели тихих утренних туманов, когда город только просыпается, и вечерних сумерек, когда жизнь замедляет свой бег. И белье, развешанное на просушку, кажется не просто тканью, а частью ушедшей истории, хранящей запахи и воспоминания.

в одноподъездном ромбе, тень или санкюлот. прошлое время заложников не берет. где провожатый (нежность, ладони, грязь) мертвое яблоко кинет тебе смеясь. где это было — зыбится сеть общаг, — ты не могу говорить о таких вещах. птичий фотоархив, кровяной эскиз, угол на выданье, все что могло сплестись.
Этот «одноподъездный ромб» – метафора замкнутого пространства, где реальность смешивается с призраками прошлого. Тень, скользящая по стене, может быть кем угодно – от забытого соседа до символа угнетения, «санкюлота» из революционных времен, чья тень до сих пор витает в воздухе. Прошлое, как беспощадный судья, не прощает и не забывает, оно лишь накапливает свои «заложников» – невысказанные слова, нереализованные мечты, неоплаченные долги. Провожатый, чьи ладони несут в себе смесь нежности и грязи, – это аллегория судьбы или, возможно, самого времени, которое, смеясь, бросает нам «мертвое яблоко» – символ искушения, греха или просто упущенных возможностей. Сеть общежитий, где когда-то кипела жизнь, теперь лишь «зыбится», напоминая о бесчисленных историях, которые невозможно пересказать, – слишком много в них боли, слишком много в них тайн. «Птичий фотоархив» – это, возможно, коллекция мимолетных впечатлений, необязательных встреч, а «кровяной эскиз» – это рана, оставленная жизнью, запечатленная в самых ярких, но и самых болезненных тонах. «Угол на выданье» – символ невостребованности, чего-то, что некогда было ценным, а теперь осталось нереализованным, готовым быть отданным, но никому не нужным. Все эти фрагменты, казалось бы, не связанные между собой, сплетаются в сложный узор человеческой судьбы.

нечерт и чет, куриная слепота, воздух опять опрокинутый мимо рта. как вам там стремно? а мне и в сердцах мешок. и кто ни одной звезды для тебя ни жег.
«Нечерт и чет» – это игра с понятиями добра и зла, с попыткой найти баланс в хаосе, но чаще всего это лишь иллюзия порядка. «Куриная слепота» – это метафора ограниченного видения, неспособности увидеть истину, даже если она находится прямо перед глазами. Воздух, «опрокинутый мимо рта», – это ощущение упущенного момента, слова, которые не были сказаны, или, наоборот, сказанные впустую. Вопрос «как вам там стремно?» – это вызов, обращенный к тем, кто находится в более комфортных условиях, но автор, несмотря на свою кажущуюся уязвимость, утверждает: «а мне и в сердцах мешок». Это не жалоба, а скорее констатация факта, признание своей внутренней пустоты или, возможно, готовности принять любые испытания. И завершающая строка – «и кто ни одной звезды для тебя ни жег» – это обвинение, направленное в адрес тех, кто не смог или не захотел осветить жизнь другого человека, кто не подарил ему надежды или вдохновения, кто оставил его в темноте.

Валентин Воронков.