Призрачная сакура на Литейном

кровь одиноких копейщиков
из её лепестков
постепенно смывается

её следует искать в других местах
но пусть обладающий знанием
оставит его при себе
— как последний секрет, который
невозможно сфотографировать
из чувства такта или восторга

и мы отправились туда под вечер
чтобы сделать пару кадров
— так я стала чьим-то детским
воспоминанием

не имею понятия, что делается
с такими подарками

Мария Землянова.

Сакура на Литейном призрачна, словно мираж, ускользающий от взгляда, но оставляющий после себя тонкий, неуловимый след. Она не та, что расцветает пышными гроздьями, привлекая толпы зевак с фотоаппаратами. Нет, эта сакура иного рода, её красота — в её эфемерности, в её молчаливом присутствии, которое ощущается скорее сердцем, чем глазами.

Кровь одиноких копейщиков, тех, кто стоял на страже своих убеждений, своих идеалов, своей тишины, — она будто впиталась в её тонкие, хрупкие лепестки. Эта кровь не багровая, не кричащая, а скорее отблеск угасших битв, тихий шепот прошлого, который постепенно смывается, растворяясь в воздухе, становясь частью неуловимой атмосферы места. Она не проливалась в яростной схватке, а скорее испарялась в долгих, изнуряющих ожиданиях, в невысказанных словах, в нереализованных надеждах.

Её следует искать в других местах, там, где тишина глубже, где тени длиннее, где каждый шорох может быть предвестником чего-то важного. Не на оживленных улицах, не под прицелом объективов, а в укромных уголках, где время течет иначе, где прошлое не отпускает, а лишь шепчет свои истории. Но пусть обладающий знанием, тот, кто случайно наткнулся на эту ускользающую красоту, оставит его при себе, сохранит как личное сокровище.

— как последний секрет, который невозможно сфотографировать, потому что он существует не в визуальных образах, а в ощущениях, в тонких вибрациях души. Попытка запечатлеть его на пленке или в цифровом формате — это все равно что пытаться поймать ветер в ладони. Он ускользнет, оставив лишь пустоту, или, в лучшем случае, бледную тень того, что было на самом деле. И это не из-за недостатка мастерства фотографа, а из-за самой природы этого секрета.

Из чувства такта или восторга, из понимания того, что некоторые вещи лучше оставить нетронутыми, не искаженными попытками материализации. Восторг от соприкосновения с чем-то настолько тонким и глубоким может быть настолько всепоглощающим, что любое действие, кроме молчаливого присутствия, кажется неуместным, даже кощунственным.

И мы отправились туда под вечер, когда мир готовится ко сну, когда краски становятся мягче, а звуки приглушеннее. Мы шли, не ожидая увидеть ничего грандиозного, просто следуя за каким-то внутренним зовом, за предчувствием чего-то, что могло бы прикоснуться к нашей собственной внутренней тишине.

Чтобы сделать пару кадров, не столько для того, чтобы зафиксировать увиденное, сколько для того, чтобы оставить след своего присутствия, своего мимолетного прикосновения к этому ускользающему миру. Это было скорее ритуальное действие, чем стремление к документальности.

— так я стала чьим-то детским воспоминанием, не столько о сакуре, сколько о моменте, о той атмосфере, о том чувстве, которое возникло между нами, между мной и этим местом, между мной и тем, кто, возможно, когда-то тоже стоял здесь, ощущая ту же призрачную красоту. Это стало частью чьей-то истории, невысказанной, но ощутимой.

Не имею понятия, что делается с такими подарками, с этими фрагментами чужих жизней, с этими отпечатками времени, которые мы оставляем, сами того не осознавая. Они живут своей жизнью, трансформируясь, переплетаясь с другими воспоминаниями, становясь частью чего-то большего, чем то, чем они были изначально. Они могут быть забыты, или наоборот, могут всплыть в самый неожиданный момент, принеся с собой отголоски прошлого.

Мария Землянова.