Оглушённые светом, ветер.
Жёлтый обморочный город, бьющий по голове и ногам. Этот город, словно оживший мираж, пульсирует в сознании, его улицы изгибаются под невидимым напором, а здания кажутся хрупкими силуэтами, готовыми рассыпаться от любого неосторожного прикосновения. Воздух насыщен запахами, смешанными до неузнаваемости, создавая ощущение сюрреалистической реальности, где привычные ориентиры теряют смысл.
Или тихий свет полноты вечера,
через который он сбылся и которым он убывает. Этот вечер – не просто время суток, а состояние души, момент полного погружения в себя, когда мир вокруг замедляет свой бег, а внутренние переживания выходят на первый план. Свет становится осязаемым, обволакивающим, словно само время приобретает плотность и цвет. Он одновременно рождает и стирает, дарует и забирает, подобно дыханию Вселенной.
В разговоре: красные огни встают над Кронштадтом,
и ночь делается зелёной. Слова, произнесённые в этот момент, приобретают особое значение, окрашиваясь отблесками далёких огней. Кронштадт, его маяки и портовые огни, становятся символом чего-то вечного, незыблемого, контрастируя с мимолётностью человеческих встреч. Ночь, обычно тёмная и непроглядная, преображается, обретая глубокий, мистический зелёный оттенок, словно пропитанная тайной и предчувствием.
Долгий луч темноты образует крест,
и цистерны звонят, как колокола, всю Святую седмицу. Этот крест – не религиозный символ, а скорее метафора судьбы, начертанная в мраке, пересечение путей, предопределённость. Звон цистерн, индустриальный, резкий звук, вдруг обретает торжественность, напоминая о вечном ритуале, о времени, которое неумолимо движется к своему завершению. Это звучание вносит в картину ощущение сакральности, хотя и приземлённой, бытовой.
Было ли это короткое прикосновение совместным —
- как если бы карлица и факир были обречены
- любить друг друга прилюдно —
- слишком человеческое / уязвимое (вошь? пуповина?),
- стыдное? родовое?
Эти вопросы, рождающиеся из глубины сознания, ставят под сомнение природу связи, её искренность и глубину. Парадокс «карлицы и факира» подчёркивает абсурдность и необычность возможной близости, вынужденной, обречённой на всеобщее обозрение. Уязвимость, выраженная через такие интимные и простые образы, как «вошь» или «пуповина», выводит на первый план хрупкость человеческого существования, его биологическую и эмоциональную зависимость. Стыд, родовое начало – всё это сплетается в клубок сомнений, заставляя задуматься о том, что же на самом деле связывает людей, и насколько подлинными могут быть эти связи в мире, полном иллюзий и игры.
Александра Цибуля.