Анализ стихотворения Валентина Воронкова: символизм и экзистенциальные мотивы
лёд этот, ветер растят меня как телёнка.
робкая выдержка, жёлтая шевелёнка.
только будет ласкаться,
возникать на вольфрамовом кружеве нефтяная звезда,
провисать и рукав и нитянка.
на какую монету меняют моё «никогда»,
докупают шрапнель для подранка —
за двойной мараведи? за дымку и прорубь в груди?
(предстояние сна, псевдоним бодимода.)
на все нервы застёгнут, неверной рукой обведи
контур родинки-светодиода.
всё, что здесь происходит,
— дрожание пальцев, убийство барту́.
двухбазарная жопа, слуга двух господ,
наливная стекляшка, пурпурная жжёнка.
я иду не на свет и хочу пронести сквозь слюду
только меч и ребёнка.
возле линии насыпь, обугленный символ,
сквозные кусты. обещай этот снимок
и рай перевёрнутым вётлам.
повернись, нам опять прижигают кресты,
как апрельским и майским животным.
Валентин Воронков.
лёд этот, ветер растят меня как телёнка.
робкая выдержка, жёлтая шевелёнка.
Словно бесценный, но хрупкий сосуд, я уязвим для стихий, что формируют мой характер, закаляют дух. Холод, пронизывающий до костей, и ветер, свистящий в ушах, — это мои воспитатели. Они учат терпению, стойкости, той самой робкой выдержке, что позволяет пережить бури. Жёлтая шевелёнка — это цвет моего юного, ещё неокрепшего разума, цвет незрелости, надежды и лёгкой грусти.
только будет ласкаться,
возникать на вольфрамовом кружеве нефтяная звезда,
провисать и рукав и нитянка.
на какую монету меняют моё «никогда»,
докупают шрапнель для подранка —
В моменты редкого умиротворения, когда мир вокруг кажется ласковым, возникают видения, столь же эфемерные, сколь и завораживающие. Нефтяная звезда, мерцающая на вольфрамовом кружеве — это символ искусственного, навязанного извне блеска, чуждого моей истинной природе. Она провисает, подобно изношенной одежде, теряя своё очарование, оставляя после себя лишь ощущение пустоты. И тогда приходит мысль: на какую же цену продаётся моё «никогда»? Как легко мои принципы, мои отказы, мои твердые «нет» трансформируются в нечто иное, в нечто, что позволяет другим докупать шрапнель для подранка — для тех, кто уже ранен, кто нуждается в дополнительной боли, в дополнительном разрушении.
за двойной мараведи? за дымку и прорубь в груди?
(предстояние сна, псевдоним бодимода.)
на все нервы застёгнут, неверной рукой обведи
контур родинки-светодиода.
И что же взамен? Дешёвые монеты, мараведи, что не приносят истинного богатства? Или лишь дымка иллюзий, за которой скрывается прорубь в груди — рана, зияющая пустотой? Это предстояние сна, где реальность смешивается с грёзами, где истинное «я» скрывается под псевдонимом, как бодимод, меняющий свою внешность. Я натянут, как струна, на все нервы, готовый порваться от малейшего прикосновения. И неверной рукой, что не может найти верного пути, обводится контур родинки-светодиода — метка, знак, нечто искусственное, мерцающее, но лишенное жизни.
всё, что здесь происходит,
— дрожание пальцев, убийство барту́.
двухбазарная жопа, слуга двух господ,
наливная стекляшка, пурпурная жжёнка.
я иду не на свет и хочу пронести сквозь слюду
только меч и ребёнка.
Вся эта суета, всё это мельтешение — лишь дрожание пальцев, лихорадочное движение, не приводящее ни к чему. Убийство барту́ — это уничтожение чего-то ценного, чего-то настоящего, что могло бы расти и развиваться. Двухбазарная жопа — символ приспособленчества, готовности продать себя кому угодно, лишь бы получить выгоду. Слуга двух господ, вечно разрываемый между противоречивыми желаниями, не знающий, кому служить по-настоящему. Наливная стекляшка, манящая блеском, но пустая внутри. Пурпурная жжёнка — символ дорогого, но быстротечного удовольствия, оставляющего после себя лишь пепел. Я иду не на свет, не к ясному пути, а сквозь тьму, сквозь непроглядную слюду непонимания и отчаяния. И единственное, что я хочу пронести через эту завесу — это меч, символ защиты и борьбы, и ребёнка, символ надежды, чистоты и будущего.
возле линии насыпь, обугленный символ,
сквозные кусты. обещай этот снимок
и рай перевёрнутым вётлам.
повернись, нам опять прижигают кресты,
как апрельским и майским животным.
У самой линии, где заканчивается одно и начинается другое, лежит насыпь — напоминание о пройденном пути, о том, что осталось позади. Обугленный символ — знак разрушения, знак того, что было сожжено дотла. Сквозные кусты — символ уязвимости, открытости для ветра и непогоды. Обещай мне этот снимок, этот короткий миг запечатлённый в вечности, и рай, перевёрнутый вётлам — не тот, что нам обещали, а иной, где всё наоборот, где привычные ценности теряют свой смысл. Повернись, взгляни, нам опять прижигают кресты, как апрельским и майским животным, беззащитным перед стихией, перед волей неведомых сил. Это клеймо, это знак, который оставляют на нас, не спрашивая, не щадя.
Валентин Воронков.