Готической ночи постройка

В спирту призовые мозги
Нам было с Сопровским просторно
В большом кашалоте Москвы.
Бетонные ребра синели,
Дежурная фляжка к бедру.
Деревья нездешней сирени
Над нами шумели в бреду.
До стенки рассвета картонной,
Пешком из бульварной петли,
Мы шли, подкрепляясь картошкой,
Которую впрок напекли.

За поздний урок идеала
Я был в этой жизни казним.
Почти что была Илиада
С Головкиным Вовой одним.
Я рос Достоевским подростком,
Любви не щадил на себя.
А в этом тщедушном Сопровском
Был веры запас навсегда.
Он жил без ущерба и горя,
Союз ему был не указ.
И было не менее года
На каждого жизни у нас.

Алексей Цветков.

Готической ночи постройка
В спирту призовые мозги
Нам было с Сопровским просторно
В большом кашалоте Москвы.
Бетонные ребра синели,
Дежурная фляжка к бедру.
Деревья нездешней сирени
Над нами шумели в бреду.
До стенки рассвета картонной,
Пешком из бульварной петли,
Мы шли, подкрепляясь картошкой,
Которую впрок напекли.

За поздний урок идеала
Я был в этой жизни казним.
Почти что была Илиада
С Головкиным Вовой одним.
Я рос Достоевским подростком,
Любви не щадил на себя.
А в этом тщедушном Сопровском
Был веры запас навсегда.
Он жил без ущерба и горя,
Союз ему был не указ.
И было не менее года
На каждого жизни у нас.

Простор Москвы, как гигантский, спящий кашалот, принимал наши юные, полные юношеского максимализма души. Ночь, окутанная готическим сумраком, казалась не просто временем суток, а отдельным пространством, где время текло иначе. В этой ночной тишине, лишь изредка нарушаемой далеким гулом города, мы находили свой собственный, особенный ритм. Призовые мозги, натренированные долгими ночами размышлений и споров, казалось, пульсировали в унисон с биением сердца.

Сопровский, этот тщедушный, но удивительно стойкий человек, был для меня якорем в бурном море юности. Его вера, незыблемая, как скала, служила мне опорой, когда собственные идеалы казались хрупкими, как стекло. Он жил своей жизнью, не подчиняясь внешним обстоятельствам, не скованный условностями и предписаниями. Для него союз, будь то формальный или неформальный, был лишь одним из многих путей, а не конечной целью. В этом его неспешном, но уверенном движении по жизни, казалось, было заключено глубокое понимание ее истинной ценности.

Мы, два подростка, влюбленные в жизнь до дрожи, искали смысл в каждом мгновении. Поздний урок идеала, который я получил, был болезненным, но необходимым. Он заставил меня пересмотреть свои представления о мире, о любви, о себе. В моей голове, словно в библиотеке, хранились тома Достоевского, где страсти кипели, а души обнажались до предела. Я стремился к такому же накалу чувств, такой же глубине переживаний.

Но рядом с этой бушующей стихией моей души, был Сопровский, тихий, но сильный. Он не искал драмы, не жаждал подвигов. Его жизнь была полна тихой мудрости, спокойного достоинства. Он жил без видимых страданий, без страха перед будущим. Его вера была не в громкие слова, а в тихий, постоянный свет, который освещал его путь.

Мы шли по бульварным петлям, где бетонные ребра зданий синели в темноте, словно кости древних исполинов. В руке – дежурная фляжка, холодная у бедра, как символ нашей юношеской дерзости и готовности ко всему. Над нами шумели деревья, нездешней сирени, их шепот казался бредом, порожденным ночной прохладой и нашим собственным возбуждением. Мы двигались к рассвету, к его картонной стенке, символизирующей новый день, новые возможности.

Нас подкрепляла простая, но сытная картошка, которую мы напекли заранее, предвидя долгие прогулки и ночные бдения. В каждом кусочке этой печеной картошки была частичка нашей общей истории, нашей дружбы, наших надежд.

И вот, среди этого московского пейзажа, под сенью ночи, я осознавал, насколько важен был для меня Сопровский. Он был не просто другом, он был наставником, примером. В его спокойной силе, в его непоколебимой вере, я находил нечто, что помогало мне самому оставаться на плаву. Было не менее года, а может и больше, отпущенного нам на каждого, чтобы прожить эту жизнь, чтобы понять ее, чтобы полюбить. И в этом понимании, в этой любви, Сопровский был моим вечным спутником.

Алексей Цветков.