Вечерами мама смотрела перестрелки
Вечерами мама смотрела перестрелки.
Шорох и мерцание перестрелок в комнате тёмной.
Начало лета, а на белом потолке
Тень мамы юной.
Ай, влажно блестящие тополя в Тугулыме.
Ай, синий свет сквозь тугулымские ветки.
Ай, в Тугулыме юная мама,
Пули, брюнетки.
Гангстер вспотевший латиноамериканский
Истекает кровавой слюною.
А у юной мамы золотятся
Волосы, и ночь стоит за спиною:
- Кущи, чащи, аллеи,
- Изумрудные авансцены тёмно-зелёного театра
- В тот час пустые.
- Единственное розоватое облако утра.
Розовое облако, словно бумажечка напоминания,
Не уходит с летнего неба даже в полночь,
Словно маленькое пышное мексиканское здание,
Глядя на которое, помнишь,
Что жара, печка с изразцами, будет топиться
Целый месяц, а когда на час снизойдёт прохлада,
Бледные полночные мексиканцы
Станут друг другу вышибать мозги из засады.
Потные, словно бутылочка лимонада,
Синие, сквозь заросли палисада.
Ай, мама, ке пасо.
Пионы, рассада.
Фёдор Корандей.
Вечерами мама смотрела перестрелки.
Шорох и мерцание перестрелок в комнате тёмной.
Начало лета, а на белом потолке
Тень мамы юной.
Ай, влажно блестящие тополя в Тугулыме.
Ай, синий свет сквозь тугулымские ветки.
Ай, в Тугулыме юная мама,
Пули, брюнетки.
Гангстер вспотевший латиноамериканский
Истекает кровавой слюною.
А у юной мамы золотятся
Волосы, и ночь стоит за спиною:
- Кущи, чащи, аллеи,
- Изумрудные авансцены тёмно-зелёного театра
- В тот час пустые.
- Единственное розоватое облако утра.
Розовое облако, словно бумажечка напоминания,
Не уходит с летнего неба даже в полночь,
Словно маленькое пышное мексиканское здание,
Глядя на которое, помнишь,
Что жара, печка с изразцами, будет топиться
Целый месяц, а когда на час снизойдёт прохлада,
Бледные полночные мексиканцы
Станут друг другу вышибать мозги из засады.
Потные, словно бутылочка лимонада,
Синие, сквозь заросли палисада.
Ай, мама, ке пасо.
Пионы, рассада.
Фёдор Корандей.
Вечерние сеансы, словно ритуал, приковывали взгляд матери к экрану. Звуки выстрелов, приглушенные стенами, смешивались с мягким, пульсирующим светом, отражающимся в глазах. Комната погружалась в полумрак, лишь блики на стене создавали призрачные образы. Начало лета, время, когда воздух ещё не успел накалиться, но уже предвещает зной, и на гладком, белом потолке, словно отпечаток времени, застывала тень юной мамы.
Ай, как же прекрасны эти влажно блестящие тополя, склоняющиеся над пыльными улицами Тугулыма. Ай, как пронзителен синий свет, пробивающийся сквозь густые, раскидистые ветки. Ай, там, в этом забытом богом Тугулыме, юная мама, ещё не знающая горечи потерь, погружена в мир, где реальность переплетается с фантазией, где пули летят в сторону брюнеток, словно осколки невидимого стекла.
Представьте себе гангстера, латиноамериканца, чьё лицо покрыто плёнкой пота, чьи губы искривлены в гримасе, а изо рта капает кровавая слюна. Этот образ, полный жестокости и отчаяния, контрастирует с нежностью и чистотой. А у юной мамы, сидящей в тишине, золотятся волосы, ловящие последние лучи уходящего дня. И ночь, густая, непроглядная, стоит за её спиною, словно молчаливый страж, оберегающий её от мира, который она видит лишь на экране.
Вдали, за городской чертой, раскинулись кущи, чащи, аллеи. Этот природный, изумрудный театр, с его тёмно-зелёными кулисами, кажется пустым и безлюдным в тот час, когда последние проблески света угасают. Лишь одно розоватое облако, словно последний вздох дня, зависло на горизонте, предвещая наступление ночи.
Это розовое облако, такое нежное и эфемерное, напоминает бумажечку, оставленную на столе – напоминание о чём-то важном, но ускользающем. Оно не уходит с летнего неба даже в полночь, словно маленькое, пышное мексиканское здание, вылепленное из облаков. Глядя на него, невольно вспоминаешь о том, что жара, эта всепоглощающая, изнуряющая жара, будет топиться, подобно печке с изразцами, целый месяц. А когда, наконец, на час снизойдёт долгожданная прохлада, в ночной тишине, в тени, бледные, измученные полуденным зноем мексиканцы, словно тени, станут друг другу вышибать мозги из засады.
Они потные, словно только что открытая, запотевшая бутылочка лимонада, их движения резкие и хаотичные. Синие тени скользят сквозь заросли палисада, создавая мрачную, сюрреалистическую картину. Ай, мама, как же так могло случиться? Этот вопрос, без ответа, повисает в воздухе, смешиваясь с ароматом пионов и свежестью рассады, высаженной в землю.
Весь этот мир, сотканный из образов и воспоминаний, из реалий и фантазий, существует в сознании матери, отражаясь в её глазах, когда она смотрит на экран. Это её личная, внутренняя Мексика, где жара, насилие и красота сплетаются в единый, завораживающий узор.