Луна стареет. Это север юга.
на юге юга был бы честный праздник
и головы, зарытые в песок.
Там, где солнце, казалось бы, должно ослеплять своей яркостью, царит другая реальность. Праздник, если он и случается, несет в себе оттенок фатализма, признание неизбежности. Головы, скрытые в песке, символизируют либо отчаяние, либо попытку избежать суровой правды, укрыться от мира, который не прощает ошибок. Это может быть метафорой общества, которое предпочитает не видеть проблем, зарывая голову в песок, вместо того чтобы встретить их лицом к лицу.
а здесь перемежают пиктограммы
с листовками, проклятье — с контроверзой,
сикарий кажет нож из-под полы,
но вынимает на великий день
прощания с бараньею лопаткой,
а весть благая стоит три динара,
и то — с учётом степени родства.
Здесь, на «севере юга», царит хаос и лицемерие. Вместо ясных символов — пиктограммы, которые могут означать что угодно, сливаются с дешевыми листовками, обещающими многое, но дающими мало. Проклятия, призванные посеять страх, смешиваются с бесконечными спорами и разногласиями, которые не приводят ни к какому разрешению. Наемный убийца, «сикарий», демонстрирует свою угрозу, но его нож скрыт, как и истинные намерения многих. Этот нож появляется не для свершения правосудия или защиты, а для участия в ритуальном «великом дне», дне прощания, где даже праздничная еда — «баранья лопатка» — кажется символом чего-то утраченного. Даже «весть благая», то есть хорошая новость или истина, имеет свою цену, как товар на рынке, причем цена зависит от того, насколько близок ты к продавцу, от степени вашего «родства». Это мир, где всё имеет свою цену, даже добродетель и истина, где искренность и бескорыстие — редчайшие явления.
o, mos më prekni djem të mëdhenj.
я нынче обхожу вас стороной.
луна — сказал, сатурн — почти не виден,
о прочих нечего и начинать.
Эти слова, произнесенные на албанском, означают «О, не трогайте меня, большие парни». Это крик отчаяния и просьба об уединении. Лирический герой чувствует себя чужим в этом мире, где власть и влияние сосредоточены в руках «больших парней». Он предпочитает держаться в стороне, избегая контактов, которые могут быть опасны или обременительны. Даже небесные тела, символы вечного и неизменного, кажутся здесь обманчивыми: луна, спутница ночи, «стареет», теряя свой блеск, а сатурн, планета, ассоциирующаяся с тяжестью и испытаниями, «почти не виден», как будто скрывается, не желая участвовать в происходящем. Остальные же, кто еще менее значим, и вовсе не заслуживают упоминания.
останови стучать, татуировщик
инициаций, с головы до ног
мы странными рисунками покрыты,
а зрелость все никак не наступает
и на собраньи племенном добычей
обносят, как и было до сих пор.
Татуировщик, который должен был бы наносить на тело знаки взросления, «инициаций», здесь становится символом бесполезности. Его работа, призванная отмечать переход к зрелости, оказывается пустой. Люди покрыты «странными рисунками», которые не несут в себе глубокого смысла, лишь внешнее украшение. Зрелость, истинное понимание и ответственность, так и не наступают. Вместо этого, на «собраньи племенном», где должны происходить важные решения и распределение ресурсов, люди продолжают действовать по старинке, «обнося добычей», деля то, что удалось получить, без всякого прогресса или осмысления. Это замкнутый круг, где внешние изменения не влекут за собой внутренних, и общество остается на уровне примитивного племени, даже имея доступ к новым формам выражения и информации.
Геннадий Каневский.