я заклеиваю окна сушёными крыльями бабочек,
затыкаю щели сахарной ватой
из аптечки старшего брата
(он лейтенант запаса медицинской службы)
мы пьём чай с йодом,
когда хочется яда,
а ещё он говорит, что раны души
должны дышать,
и не надо
заматывать их в бинты.
эти слова, как бальзам, растворяются в воздухе, пропитанном запахом пыли и забвения, где каждый вдох — это попытка ухватиться за ускользающую реальность. йод, этот резкий, обжигающий вкус, становится символом принятия боли, её трансформации. он не убивает, а скорее притупляет остроту, делая её переносимой, почти привычной. как будто каждый глоток — это маленькая жертва, приносимая на алтарь самосохранения, где вместо крови — горькая, но очищающая жидкость.
между рамами паучок распятый
на липких ленточках лейкопластыря
горько плачет над своей коллекцией
сушёных крыльев мотыльков и бабочек,
он, наверное, прототип
«коллекционера» фаулза…
его тонкие лапки, приклеенные к липким полоскам, напоминают мне тонкие нити судьбы, которые так легко порвать, но так сложно сплести заново. крылья, столь хрупкие и невесомые в жизни, теперь застыли в вечном танце смерти, их узоры, когда-то обещавшие полёт и свободу, превратились в мрачные отпечатки на стёклах. паучок, этот маленький ткач своего собственного горя, собирает их, словно драгоценности, в надежде найти утешение в их безмолвном присутствии. каждая пара крыльев — это чья-то оборвавшаяся мечта, чей-то невысказанный крик, застывший в хрупкой красоте. он, должно быть, считает себя художником, создающим произведение из осколков утраченного.
и давно зарится на мои крылья —
в паутину меня,
долгожданного яда
и долго сушить между рамами.
его глаза, словно бусинки, полны алчного желания, они видят во мне не человека, а лишь новую добычу, новую возможность пополнить свою коллекцию. он мечтает о моих крыльях, о той лёгкости, что я ещё храню, о той свободе, которой он так завидует. он хочет поймать меня в свою сеть, затянуть в свой мир, где всё застыло, где всё лишено движения и жизни. где я тоже стану лишь ещё одним экспонатом, засушенным и забытым. но я знаю, что мои крылья — это не просто украшение, это моя суть, моя способность к полёту, к изменению. и я не позволю ему украсть это. я выпью свой яд, я заклею окна, и я буду дышать, даже если раны души будут кровоточить.
Наталия Боева.