БУКВЫ

Допустим, все же латунь, окись, осень, но, бесспорно, взгляд сам кажется сном. Напыленный соответствующим образам в область завораживающего сходства – сходства, которое проникает сквозь ткань реальности, делая видимым невидимое, а слышимым неслышимое. Это сходство, подобное эху забытых мелодий, пульсирует в сердцевине вещей, придавая им призрачную глубину.

Но и во сне возможно опьянение различного рода (казалось б невнятными…) смещениями, безо всякой причины предстающими (здесь сравнение исключено) шепоту. Этот шепот не имеет источника, он возникает из самой пустоты, из трещин в обыденности. Он может быть голосом прошлого, предчувствием будущего, или просто игрой сознания, искажающей привычные контуры мира. Он не поддается рациональному анализу, не может быть сведен к простой ассоциации или аналогии. Он существует сам по себе, как чистая вибрация.

Не помню, когда в первый раз, то есть в последний видел лишайник, или щавель, оставь меня, не переходи улицу, не черти на стене линий мелом, все равно не видно. Видение лишайника и щавля становится метафорой утраченной ясности, символом того, что ускользает от нашего восприятия. Улица, черты на стене – все это попытки зафиксировать ускользающее, но безуспешные. Ибо истинное видение не требует внешних знаков, оно рождается изнутри.

Это относится также к птицам, и не вздумай перечить, мол все это потому, что я напоминаю кого-то, а тот кого-то еще. Птицы, как символ свободы и полета, также теряют свою отчетливость, становясь частью этого общего тумана. Попытки объяснить это сходством с кем-то другим – лишь попытки уйти от сути, от того, что это явление касается самого воспринимающего, а не его связи с внешним миром.

Боги знают, как падают капли и разбиваются огромные стекла ливней. Боги, как высшая инстанция, обладают знанием о закономерностях природы, о грандиозных и разрушительных явлениях. Падение капель, разбивающиеся стекла ливней – это образы стихийной мощи, неподвластной человеку.

Они также знают, где тьма расходится с кругом. А также о тонких границах между светом и тьмой, между понятным и непостижимым. Круг, как символ завершенности и порядка, сталкивается с тьмой, символом неизвестности и хаоса.

Но что-то в моей голове не мирится ни с богами, ни с птицами – странным образом они гаснут на слепящей чешуе зрения. Именно это «что-то» – внутренняя, не поддающаяся объяснению диссонанс – не позволяет примириться с этими высшими или природными порядками. Боги и птицы, символизирующие внешние силы и гармонию, оказываются бессильными перед этим внутренним, слепящим восприятием, которое искажает и поглощает все. Эта «чешуя зрения» – метафора оптического, но и ментального искажения, которое не позволяет увидеть мир в его привычных, упорядоченных формах.

Таков миг прикосновенья к отсутствию. Это состояние – прикосновение к пустоте, к тому, что лишено формы и содержания, но обладает собственной, парадоксальной реальностью. Это момент, когда привычные опоры исчезают, и человек оказывается лицом к лицу с ничем.

Хоть уголь ешь, или пой под забором, или же гимны возноси холмам, где кукурузы стволы дымны от сырости на закате. Эти образы – крайние формы существования, от примитивного выживания до ритуального поклонения. Они подчеркивают бессилие любых внешних действий перед лицом этого внутреннего состояния. Еда, пение, молитва – все теряет свой смысл, когда реальность искажена. Дымные стволы кукурузы на закате – образ увядания, меланхолии, который резонирует с общим настроением.

Остального не разобрать в тетради. Записи, попытки зафиксировать этот опыт, оказываются неспособными передать его истинную суть. Тетрадь – символ рационального, письменного, но он не может вместить невыразимое.

Если покидать, то все. Не снизывая, словно бирюзу с паутины, но срезая как трубчатую нить воды. Отказ от чего-либо, если уж отказываться, должен быть полным, радикальным. Нельзя просто «снизывать» – то есть, отбрасывать по частям, постепенно. Нужно «срезать», подобно тому, как перерезается нить, или как трубчатая нить воды, перекрывающая ее течение, обрывается. Это требует решительного, окончательного действия, а не постепенного угасания.

Аркадий Драгомощенко.