Анализ стихотворения Велимира Хлебникова

Пусть этот закройщик и из Парижа –
В том неизменно воскресает рыжий.
Или мы нуждаемся в искусственных – веке, носе и глазе?
Тогда Россия – зрелище, благодарное для богомаза.
В ней они увидеть должны жизнь в день страшного суда,
Когда все звало: «Смерть, скорей, от мук целя, сюда, сюда!»
Бедный Верлен, поданный кошкой
На блюде ее верных искусств!
Рот, разверзавшийся для пищи, как любопытного окошко –
Ныне пуст.
Я не согласен есть весенних кошек, которые так звонко некогда кричали,
Вместо ярко-красных с белыми глазами ягнят, умиравших дрожа,
Пусть кошки и поданы на человечьем сале –
Проказят кладбищ сторожа.
Думал ли, что кошек моря, он созидает моря
И морскую болезнь для путевого?
Вот обильная почва размышлений для
Стоящего с разинутым ртом полового.
И я не хочу отрицать существования изъяна,
Когда Верлен подан кошкой вместо русского Баяна.

Велимир Хлебников.

Пусть этот закройщик и из Парижа –
В том неизменно воскресает рыжий.
Или мы нуждаемся в искусственных – веке, носе и глазе?
Тогда Россия – зрелище, благодарное для богомаза.
В ней они увидеть должны жизнь в день страшного суда,
Когда все звало: «Смерть, скорей, от мук целя, сюда, сюда!»
Бедный Верлен, поданный кошкой
На блюде ее верных искусств!
Рот, разверзавшийся для пищи, как любопытного окошко –
Ныне пуст.
Я не согласен есть весенних кошек, которые так звонко некогда кричали,
Вместо ярко-красных с белыми глазами ягнят, умиравших дрожа,
Пусть кошки и поданы на человечьем сале –
Проказят кладбищ сторожа.
Думал ли, что кошек моря, он созидает моря
И морскую болезнь для путевого?
Вот обильная почва размышлений для
Стоящего с разинутым ртом полового.
И я не хочу отрицать существования изъяна,
Когда Верлен подан кошкой вместо русского Баяна.

Эти строки, полные метафор и образов, рисуют картину парадоксального восприятия действительности, где реальность искажается, а привычные понятия переворачиваются с ног на голову. Парижский закройщик, символ утонченности и, возможно, искусственности, воскресает в рыжем цвете, олицетворяя неукротимую жизненную силу или, быть может, некую природную, первобытную энергию, которая пробивается сквозь любые наслоения.

Вопрос об искусственных частях тела – веке, носе и глазе – поднимает тему подмены, фальши, внедрения чего-то неживого в живое. В этом контексте Россия предстает как «зрелище, благодарное для богомаза». Богомаз, художник, пишущий иконы, здесь, вероятно, используется в переносном смысле, как тот, кто способен изобразить нечто сакральное, но в данном случае – искаженное, гротескное. Россия становится холстом для тех, кто видит в ней отражение конца времен, апокалиптического видения.

День страшного суда – это кульминация, момент истины, когда все скрытое становится явным. И в этот момент, когда муки призывают к смерти, к освобождению, образ России приобретает особую, трагическую значимость. Она – зрелище, где разворачивается драма человеческого существования, где боль и страдание сливаются в единый крик.

Далее следует трагический образ Верлена, французского поэта, который оказывается «подан кошкой на блюде ее верных искусств». Это яркая метафора, где искусство, вместо того чтобы возвышать и вдохновлять, становится орудием поглощения, уничтожения. Кошка, грациозное, но хищное животное, символизирует здесь силы, которые пожирают талант, духовность. Рот, который раньше был «любопытным окошком», открывающимся для пищи, ныне пуст, что подчеркивает опустошение, утрату, смерть.

Автор отказывается от «весенних кошек, которые так звонко некогда кричали», предпочитая им «ярко-красных с белыми глазами ягнят, умиравших дрожа». Это противопоставление символично. Кошки, с их звонкими криками, могут ассоциироваться с хаосом, неким диким, необузданным проявлением жизни, которое, тем не менее, оказывается неприемлемым. Ягнята, напротив, традиционный символ невинности и жертвы, их смерть – это трагедия, но в ней есть определенная чистота. Предпочтение ягнят, даже умиравших в страхе, вместо кошек, даже если последние «поданы на человечьем сале», говорит о стремлении к более осмысленной, пусть и печальной, жертве, чем к некой бесцельной, хищнической эксплуатации. «Проказят кладбищ сторожа» – добавляет элемент мрачного юмора, намекая на то, что даже в самых темных местах есть место для некоего оживления, но это оживление призрачно и зловеще.

Размышления о «кошках моря» и «морской болезни для путевого» продолжают тему заблуждений и опасностей, связанных с неверным путем. Создание «моря кошек» – это метафора переизбытка чего-то, что кажется привлекательным, но на деле несет разрушение. Морская болезнь – символ дезориентации, неспособности двигаться вперед, потери равновесия. Это «обильная почва размышлений» для «стоящего с разинутым ртом полового», человека, возможно, простого, наблюдающего за происходящим с наивным недоумением.

И, наконец, автор не отрицает «существования изъяна», когда «Верлен подан кошкой вместо русского Баяна». Баян – символ народной мудрости, эпической традиции, русского духа. Подмена его кошкой, символом хищничества и искусственности, подчеркивает утрату национальной идентичности, искажение культурных ценностей, когда вместо подлинного, глубинного наследия предлагается нечто поверхностное и деструктивное. Это глубокое сожаление о потере чего-то важного, национального, духовного.

Велимир Хлебников.