ЕРОФЕЕВ ДЕНЬ
бесится леший. крестьяне не ходят в лес.
водка на травах – осень на Ерофея.
под ударами взвея под землю уходит бес,
напоследок ещё сатанея.
будто с досады на семь пядей разроет торф,
загоняет зверей по норам, проваливается сквозь
землю, пред этим засунув два пальца в рот
и засвистев, вырывая ряды берёз.
а ты пошёл в лес и с ним пил зелено вино,
а когда, матерясь, он под землю ушёл, с твоих глаз
сошла пелена и остановилось кино,
просмотренное не раз:
лживая лента, о том, как на свете всё
сделано для тебя и желает тебе добра.
как будто холодный пролился – не дождь – тосол,
и ты понял, к чему эта вся пиздорвань, пидорва,
чего этот лес так угрюмо и пристально ждёт,
зачем на осине, качаясь, висит петля,
и что за хульную песню в ветвях поёт
русалка, как пожилая бухая блядь,
что ты должен сделать с собой, с этим миром, со всем,
о чём дохлые звери, как чучела, как трофеи,
молча кричат, населяя падший эдем.
бесится леший. осень на Ерофея.
Алла Горбунова.
ЕРОФЕЕВ ДЕНЬ
бесится леший. крестьяне не ходят в лес.
водка на травах – осень на Ерофея.
под ударами взвея под землю уходит бес,
напоследок ещё сатанея.
будто с досады на семь пядей разроет торф,
загоняет зверей по норам, проваливается сквозь
землю, пред этим засунув два пальца в рот
и засвистев, вырывая ряды берёз.
а ты пошёл в лес и с ним пил зелено вино,
а когда, матерясь, он под землю ушёл, с твоих глаз
сошла пелена и остановилось кино,
просмотренное не раз:
лживая лента, о том, как на свете всё
сделано для тебя и желает тебе добра.
как будто холодный пролился – не дождь – тосол,
и ты понял, к чему эта вся пиздорвань, пидорва,
чего этот лес так угрюмо и пристально ждёт,
зачем на осине, качаясь, висит петля,
и что за хульную песню в ветвях поёт
русалка, как пожилая бухая блядь,
что ты должен сделать с собой, с этим миром, со всем,
о чём дохлые звери, как чучела, как трофеи,
молча кричат, населяя падший эдем.
бесится леший. осень на Ерофея.
Теперь, когда остатки лешего, этого неукротимого духа природы, уходят в недра земли, оставляя после себя лишь зловещий свист и вырванные с корнем берёзы, становится очевидно, что мир, показанный в киноленте, был лишь иллюзией. Не было никакой заботы, никакого добра, лишь холодный, отравленный тосол, пролившийся на душу. Этот лес, прежде казавшийся обителью спокойствия и таинственности, теперь предстаёт в истинном свете: угрюмый, пристальный, наполненный предчувствием чего-то неотвратимого.
Символы этого предчувствия множатся. Висящая на осине петля – не просто пугало для птиц, а мрачное напоминание о конечности, о возможности добровольного ухода из этого мира, который так навязчиво выдавал себя за рай. А песня русалки, звучащая в ветвях, – это не мелодичное пение нимфы, а хриплый, надрывный вой, подобный голосу старой, спившейся женщины, которая знает слишком много и не может больше молчать. Это песня отчаяния, песня потерянных душ, населяющих этот падший эдем.
Дохлые звери, разбросанные по лесу, словно трофеи, или, скорее, как жуткие чучела, безмолвно кричат о своей участи. Они – свидетели разрушения, жертвы равнодушия и жестокости. Их молчание громче любых слов, оно кричит о том, что этот мир, который казался столь совершенным, на самом деле прогнил изнутри. И ты, стоя посреди этого мрачного пейзажа, вдруг осознаёшь свою роль в этой пиздорвани, в этой пидорве. Ты больше не зритель, а участник, и вопрос о том, что тебе делать с собой, с этим миром, со всем этим, становится ребром.
Осень на Ерофея – это не просто время года, а время очищения, время, когда маски срываются, а истина, сколь бы горькой она ни была, обнажается. Леший, олицетворяющий дикую, необузданную природу, бесится, потому что чувствует приближение конца, конец иллюзиям, конец лжи. И в этом его бешенстве есть своя правда, своя дикая, первобытная справедливость.
Алла Горбунова.