Прощальное

О, вижу тебя я, как свет в апельсине,
когда его режут,
твоя тишина освещала зрачки
издали, еще не коснувшись,
словно ты видела
еще до зрачков —

там, в глубине —
в горячем и красном.

Это было не просто видение, а предчувствие, тонкое, почти неуловимое, как аромат цитрусовых, просачивающийся сквозь стену. Мир, который ты открывала мне, был глубже поверхностного восприятия, он проникал в самую суть вещей, в их изначальное, первородное бытие. Твоя способность видеть истинное, не искаженное временем и обстоятельствами, была подобна свету, пробивающемуся сквозь спелый плод, освещая его мякоть и сок.

Как будто плечами и шеей
плечам ты моим объясняла,
где в близости есть расхожденье,
но было ли это обидно,
когда это было

тише плеч, тише шеи
и тише руки.

Непрямое общение, без слов, без явных жестов, лишь легкое касание, которое, однако, говорило больше, чем любые речи. Ты умела передать тончайшие нюансы наших отношений, показать, как даже в самой тесной близости могут существовать невидимые разрывы, трещины, которые не ранят, но меняют перспективу. Это было не обвинение, а констатация, исполненная такой деликатности, что сама мысль об обиде казалась неуместной. Твоя мудрость проявлялась в этой утонченности, в способности говорить о сложном с такой легкостью, что оно становилось частью естественного хода вещей, как дыхание.

И мне, как открытые форточки, запоминались
все детские твои имена,
их знал только я, и остались они,
как снег по ту сторону
тюремных ворот —

тише смерти и тише тебя.

Эти имена, тайные слова, были якорями нашей общей памяти, символами ушедшей невинности, которую мы бережно хранили. Они были как хрупкие птицы, выпорхнувшие из клетки, обретя свободу, но навсегда оставшись связанными с тем местом, откуда пришли. Их безмолвное присутствие, подобно снегу, покрывающему землю, несло в себе нечто вечное, неподвластное суете и разрушению. Они были тише самой смерти, потому что несли в себе жизнь, пусть и ушедшую, но сохранившуюся в глубине сердца. И даже тише тебя, потому что твоя тишина была живой, наполненной смыслом, а эти имена – застывшим эхом прошлого, которое продолжает звучать.

Геннадий Айги.