АВАНАГУТИ

в портовой пивной молча считал дни

тридцать три ножа для разделки тунца

я взвешивал на ладони каждый из них

когда закат в небе разлил желчь

от доброго сердца к недюжинному уму

я понял, всё требуха, следует сжечь

это грязное рубище, нищенскую суму

теперь, мой брат, клянусь никогда никогда

не писать о японии, о других местах

сухая старая тушь, а равно вода

не оставляет следов на листах

маленький император на нас глядит

на вековой уклад, на весь гранит

эстетика обороны та же брешь

и я как заплата пусть маленькая, но ложь

теперь я хотел бы домой

Янина Вишневская.

АВАНАГУТИ

в портовой пивной молча считал дни

тридцать три ножа для разделки тунца

я взвешивал на ладони каждый из них

когда закат в небе разлил желчь

от доброго сердца к недюжинному уму

я понял, всё требуха, следует сжечь

это грязное рубище, нищенскую суму

теперь, мой брат, клянусь никогда никогда

не писать о японии, о других местах

сухая старая тушь, а равно вода

не оставляет следов на листах

маленький император на нас глядит

на вековой уклад, на весь гранит

эстетика обороны та же брешь

и я как заплата пусть маленькая, но ложь

теперь я хотел бы домой

Янина Вишневская.

Словно призрак, я брожу по этим улицам, где каждый камень дышит историей, каждый поворот открывает новый, неизведанный вид. Аванагути – название, которое теперь стало синонимом моего отчаяния и моего просветления. В этой пивной, пропитанной запахом солёной воды и рыбы, где голоса моряков смешиваются с шумом прибоя, я искал ответы. Тридцать три ножа, каждый из которых видел свою долю работы, свою кровь, свои истории. Я держал их в руках, чувствуя вес металла, вес прожитых лет, вес невысказанных слов.

Закат окрасил небо в цвета, напоминающие не столько красоту, сколько боль. Желчь, разлитая по небесному полотну, отразилась в моей душе. Я понял, что всё, что я считал важным, всё, что казалось мне смыслом – лишь шелуха, ненужная мишура. Доброе сердце, которое я так долго берег, и недюжинный ум, которым я гордился, оказались лишь инструментами для создания иллюзий. Всё это – требуха, которую следует сжечь. Это грязное рубище, которое я носил, эта нищенская сума, наполненная пустыми надеждами.

И вот, мой брат, я даю клятву. Клянусь никогда, никогда больше не касаться пера, чтобы писать о Японии, о её утонченной красоте, о её загадочной душе. Моя тушь высохла, словно старое сердце, и вода, которую я пытаюсь ею разбавить, не поможет. Они не оставят следов на листах, как и мои попытки постичь эту чужую землю. Мои слова будут пусты, как ветер, проносящийся над пустынным пляжем.

Маленький император, символ власти и древности, наблюдает за нами. Его взгляд проникает сквозь века, сквозь время, оценивая наш вековой уклад, наш незыблемый гранит традиций. Эстетика обороны – вот что я вижу в его глазах. Это не защита, а лишь брешь, зияющая пустота, которую мы пытаемся прикрыть. И я, как жалкая заплата, пусть и маленькая, но всё же ложь, пытаюсь заполнить эту брешь.

Теперь, когда пелена спала с моих глаз, когда я увидел всю тщетность своих поисков, я чувствую только одно – острое, неутолимое желание вернуться домой. Туда, где корни, туда, где корни моей души. Там, где нет чужих императоров, нет чужой эстетики, нет чужой боли. Только я, мои воспоминания и тишина, которая наконец-то сможет исцелить.

Янина Вишневская.