НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ
Под Рождество пространство онемело,
задув мою свечу у изголовья.
Кто выбирает каменную стену,
а кто, как я — крючок для рыбной ловли.
Я в черную дыру свалилась с нашей
ухоженной, сияющей планеты,
тут пусто, но в глазах привычно пляшет
предмет, вернее, видимость предмета.
Кровать — явленье высшего порядка,
что жизнь дает и отбирает разом,
бывая дном. Бывая сочной грядкой.
Вот спряталась, накрывшись медным тазом.
Под Рождество гадают и желают,
но в черной дырке всей обратной мощью
песнь ангелов звучит охрипшим лаем.
Здесь край — где лишь проклятья и возможны.
Татьяна Щербина.
НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ
Под Рождество пространство онемело,
задув мою свечу у изголовья.
Кто выбирает каменную стену,
а кто, как я — крючок для рыбной ловли.
Я в черную дыру свалилась с нашей
ухоженной, сияющей планеты,
тут пусто, но в глазах привычно пляшет
предмет, вернее, видимость предмета.
Кровать — явленье высшего порядка,
что жизнь дает и отбирает разом,
бывая дном. Бывая сочной грядкой.
Вот спряталась, накрывшись медным тазом.
Под Рождество гадают и желают,
но в черной дырке всей обратной мощью
песнь ангелов звучит охрипшим лаем.
Здесь край — где лишь проклятья и возможны.
Щербина рисует картину экзистенциального одиночества, погружения в бездну, где привычный мир исчезает, оставляя лишь зыбкие контуры и искаженное восприятие. Свеча, погашенная в начале, символизирует угасание надежды, конец света, по крайней мере, личного, внутреннего. Выбор «крючка для рыбной ловли» вместо «каменной стены» — метафора, намекающая на попытку ухватиться за что-то, хоть и эфемерное, в этом безбрежном мраке. Это желание найти смысл, даже если он ускользает, как рыба из рук.
Черная дыра — не просто физическое явление, а метафора абсолютной пустоты, экзистенциального вакуума, в котором привычные ценности и ориентиры теряют всякий смысл. Планета, с которой совершается падение, – это мир, который мы знаем, мир, где есть свет, красота, порядок. В черной дыре же царит хаос, дезориентация. Видимость предмета, пляшущая в глазах, – это обманчивое подобие реальности, искаженное отражение того, что было когда-то. Это воспоминания, галлюцинации, фантомы, из которых уже нельзя вырваться.
Кровать – символ жизни, сна, покоя, но в данном контексте она предстает во всей своей двойственности. Она «дает жизнь» – рождение, начало, отдых, но и «отбирает» – смерть, забвение, кошмары. Она может быть «дном», то есть последней точкой, крахом, и «сочной грядкой», символом плодородия, роста, развития. «Накрывшись медным тазом», кровать словно прячется от неизбежного – от боли, от страха, от самой смерти. Это попытка укрыться от реальности, которая кажется слишком жестокой.
Рождество, время надежды и исполнения желаний, в этой поэзии оборачивается своей противоположностью. Гадания и мечты оказываются бессмысленными в черной дыре, где царит «обратная мощь» – инверсия всего светлого и доброго. Песнь ангелов, символ божественной благодати, превращается в «охрипший лай», предвещающий лишь страдания и отчаяние. Здесь, в этом потустороннем пространстве, остаются только «проклятья», как единственно возможный исход, как единственная истина. Стихотворение пронизано ощущением безысходности, но в этой безысходности таится и вызов – вызов к осознанию собственной хрупкости, к поиску света в кромешной тьме, даже если этот свет лишь иллюзия. И это, возможно, и есть самый главный парадокс, заложенный в этой пронзительной поэзии.