ЧВИРКА ОПЬЯНЕЛА ОТ ЗИМЫ (2)
на кристаллических решетках
зимы – зима, и говорит:
пташка-ледышка упала на лапу азора – не вышло,
т. е. нет никакого обратнодвиженья,
упала и там лежит
(почему-то).
смотрит азор удивленный: крылата лодыжка.
ну, так и лети, говорит.
у Чвирки в зубах золотая минута
болит.
на вот, сера, роза –
так милая Чвирка бормочет –
азор арестован.
о Чвирик, зачем мы затеяли это движенье.
мне любы подарки твои в этом мире для плоти и крови.
но плачет азорка, своих азорят обнимая:
азор арестован.
вот серая роза зимы, вознеслась мимо крыши
бесснежной зимы бестелесной,
на лёсочке птичка-луна шарокрыла,
в лесочке она утонула,
и выла, так мило, уныло:
и смежной дури просторечье,
и велеречье снежной снасти,
и междуречье и двуречье
вороновыпуклой напасти,
отклоненье от движенья,
освобожденье от полета,
бесснежной ночи униженье,
где тьма безнежная разута –
всё это воздуха работа,
всё это господа забота,
вся эта музыка забыта,
музыка эта вся изъята.
Ольга Мартынова.
ЧВИРКА ОПЬЯНЕЛА ОТ ЗИМЫ (2)
на кристаллических решетках
зимы – зима, и говорит:
пташка-ледышка упала на лапу азора – не вышло,
т. е. нет никакого обратнодвиженья,
упала и там лежит
(почему-то).
смотрит азор удивленный: крылата лодыжка.
ну, так и лети, говорит.
у Чвирки в зубах золотая минута
болит.
на вот, сера, роза –
так милая Чвирка бормочет –
азор арестован.
о Чвирик, зачем мы затеяли это движенье.
мне любы подарки твои в этом мире для плоти и крови.
но плачет азорка, своих азорят обнимая:
азор арестован.
вот серая роза зимы, вознеслась мимо крыши
бесснежной зимы бестелесной,
на лёсочке птичка-луна шарокрыла,
в лесочке она утонула,
и выла, так мило, уныло:
и смежной дури просторечье,
и велеречье снежной снасти,
и междуречье и двуречье
вороновыпуклой напасти,
отклоненье от движенья,
освобожденье от полета,
бесснежной ночи униженье,
где тьма безнежная разута –
всё это воздуха работа,
всё это господа забота,
вся эта музыка забыта,
музыка эта вся изъята.
Зима, словно могущественная колдунья, плетет свои чары, заковывая мир в ледяные оковы. Кристаллические решетки, мерцающие под призрачным светом, становятся свидетелями этой мистерии. Чвирка, одурманенная зимним великолепием, ведет свой странный диалог, где слова – лишь осколки разбитого зеркала, отражающие суть происходящего. Пташка-ледышка, символ хрупкости и уязвимости, падает к ногам Азора, воплощения земного, реального. Нет обратного пути, нет возможности исправить случившееся. Просто – падение, неподвижность, смерть. Азор, изумленный этим внезапным превращением крылатой сущности в безжизненный комок, пытается понять, что происходит. «Лети же», – говорит он, но разве можно лететь, когда ты уже упал?
В зубах Чвирки зажата драгоценная минута, словно золотая монета, болью отзывающаяся в ее сердце. Она словно пытается удержать то, что неумолимо утекает сквозь пальцы. Серая роза, символ зимы, предлагается Азору. Это подарок, но подарок горький, несущий в себе приговор. Азор арестован, заключен в ледяные оковы времени. Чвирка сетует на это движение, на этот танец смерти, но признает свою любовь к подаркам, даже если они ведут к гибели. Азорка, оплакивая своих азорят, обнимает их, предчувствуя скорую разлуку. Арест – это не просто заключение, это утрата связи с реальностью, с миром, где еще можно было дышать и любить.
Серая роза зимы, словно призрак, возносится над крышами, над бесснежной пустотой. Птичка-луна, шарокрылая и эфемерная, тонет в лесу, издавая унылый вой. Это не просто звук, это крик души, тонущей в бездне отчаяния. В этом вое – вся горечь утраты, вся боль небытия.
Смежное безумие просторечья, великолепие снежной ловушки, переплетение рек и двуречий, выпуклость вороньей напасти – все это лишь фрагменты общей картины, отражающей хаос и разрушение. Отклонение от движения, освобождение от полета – все это ведет к унижению бесснежной ночи, где тьма безжалостно обнажена.
Все это – работа воздуха, забота господа, музыка, забытая и изъятая из мира. Все, что осталось – это тишина, холод и осознание неизбежности конца. Это поэзия, пропитанная зимней меланхолией, где каждое слово – это снежинка, тающая в ладонях. Это крик, замерзший в горле, не имеющий возможности вырваться наружу. Это предчувствие вечности, запечатленное в зимнем пейзаже.