В маленькой церкви сидели дети бомжей,

личики-лютики, полные вшей.

Чесались, присматривались, что бы подтибрить.

А ну их, ату их, взашей.

Не пришей хвост кобыле.

Тут у нас – серебро, канделябры, потиры,

кому поплакать, кому помолиться,

а чужеродный ублюдок на краю своей огненной пропасти

просит наесться, напиться,

быть

Александра Петрова.

В маленькой церкви сидели дети бомжей,

личики-лютики, полные вшей.

Чесались, присматривались, что бы подтибрить.

А ну их, ату их, взашей.

Не пришей хвост кобыле.

Тут у нас – серебро, канделябры, потиры,

резьба по дереву, иконы в окладах,

позолота мерцает в свете свечей,

кому поплакать, кому помолиться,

о здравии, о спасении души,

о благополучии в этом бренном мире.

Звучит орган, хор поет, молитвы льются,

а чужеродный ублюдок на краю своей огненной пропасти

просит наесться, напиться,

замерзшими руками тянется к теплу,

к теплу человеческого участия,

к пониманию, к состраданию,

к милосердию, которого не находит.

В глазах – голод и отчаяние,

в мятых ладонях – надежда,

что хоть кто-то подаст кусок хлеба,

укроет от ветра и холода,

подарит хоть немного покоя.

Он видит блеск золота,

слышит пение ангелов,

но чувствует лишь отчуждение,

стену непонимания,

которая воздвигнута между ним и этим миром.

Он – изгой, отверженный,

обреченный на скитания,

на борьбу за выживание.

Его мольбы тонут в гуле молитв,

его нужды игнорируются,

его существование – неудобная правда,

которую стараются не замечать.

Он хочет, чтобы его увидели,

услышали, поняли,

он хочет – быть.

Быть человеком,

иметь право на жизнь,

на тепло, на еду,

на надежду.

Быть

Александра Петрова.