Вечный Жид в кавказских Альпах: Скитания и страдания
По горам и по дорогам,
В лагерях, аулах нищих,
У растерянных балкарок
Покупая молоко,
Вечный Жид устал шататься,
Мы — плохие альпинисты.
От Голгофы до Кавказа —
Это очень далеко.
Вот с турецкою монетой
Между двух грудей тряпичных
Едет горькая старуха
На коне на Страшный Суд.
Ледоруб песок взрывает,
Я плетусь за нею сухо,
Вдруг балкарка окликает:
«Ты урус или джугут?»
Видно, вымерли хазары
Преждевременно, некстати,
И не знают караима
Мусульманские дьячки.
«Я обрезанный, как муж твой,
И с меня сюнепа хватит».
Вдруг старуха помрачнела
И помчалась как джигит.
А когда настанет утро,
Я бреду нагорьем сонным,
И английский желтый ангел
Смотрит с елки голубой.
Я — Мессия Палестины,
Я машу мечом коратным,
И в лучах моей короны
Призрак родины любой.
По горам и по дорогам
С ледорубом и тетрадкой,
У растерянных балкарок
Покупая молоко…
Мы — плохие альпинисты,
Вечный Жид в кавказских Альпах.
От Голгофы до Кавказа —
Это очень далеко.
Как Христос своих овечек,
Холил я моих евреев.
Растоптали нас, как скорпионов,
Английские жеребцы.
Я смешной английский клоун,
Я — потомок Маккавеев,
И в лучах моей короны
Могендовидов концы.
Скучно в городе Сиона,
Бомбы падают лениво,
Сионисты греют руки
На поставках англичан.
Я смешной английский клоун
У стены Иерусалима,
И в лучах моей короны
Иудейская печаль.
Александр Ривин.
По горам и по дорогам,
В лагерях, аулах нищих,
У растерянных балкарок
Покупая молоко,
Вечный Жид устал шататься,
Мы — плохие альпинисты.
От Голгофы до Кавказа —
Это очень далеко.
Вот с турецкою монетой
Между двух грудей тряпичных
Едет горькая старуха
На коне на Страшный Суд.
Ледоруб песок взрывает,
Я плетусь за нею сухо,
Вдруг балкарка окликает:
«Ты урус или джугут?»
Видно, вымерли хазары
Преждевременно, некстати,
И не знают караима
Мусульманские дьячки.
«Я обрезанный, как муж твой,
И с меня сюнепа хватит».
Вдруг старуха помрачнела
И помчалась как джигит. В ее взгляде промелькнула смесь страха и презрения, словно она узнала в нем нечто запретное, тень старых обид. Он же, уставший и измученный долгим странствием, почувствовал, как усталость скручивает его тело, а в голове проносились картины минувших веков, тесно переплетающиеся с реальностью кавказских гор. Он видел себя идущим по раскаленным пескам пустыни, слышал крики толпы, требующей его распятия, и ощущал холод камней Голгофы.
А когда настанет утро,
Я бреду нагорьем сонным,
И английский желтый ангел
Смотрит с елки голубой.
Я — Мессия Палестины,
Я машу мечом коратным,
И в лучах моей короны
Призрак родины любой. Он видел не только себя, но и тех, кто шел за ним, тех, кто верил в него, тех, кто страдал и погибал. Вспомнились ему иудейские общины, разбросанные по всему миру, от холодной России до жаркой Африки. Он видел их надежды и разочарования, их веру и отчаяние. В лучах его короны представали и руины Иерусалима, и стены плача, и вечные вопросы о смысле жизни и страданиях.
По горам и по дорогам
С ледорубом и тетрадкой,
У растерянных балкарок
Покупая молоко…
Мы — плохие альпинисты,
Вечный Жид в кавказских Альпах.
От Голгофы до Кавказа —
Это очень далеко. Он чувствовал эту дистанцию, эту трагическую несовместимость между мечтой и реальностью. Он, вечный странник, обреченный скитаться по земле, не имея ни дома, ни покоя, искал утешение в простых вещах: в стакане молока, в общении с простыми людьми, в красоте природы. Но даже здесь, вдали от суеты мира, его преследовала тень прошлого, тень его вечного проклятия.
Как Христос своих овечек,
Холил я моих евреев.
Растоптали нас, как скорпионов,
Английские жеребцы. Он видел, как его народ страдал, как его травили и уничтожали. Он видел предательство и лицемерие, видел, как сильные мира сего использовали его народ в своих корыстных целях. Он чувствовал боль каждого из них, их страх и отчаяние. И в этом море страданий он видел свою судьбу, судьбу того, кто обречен нести этот крест до скончания веков. Английские жеребцы, олицетворявшие собой политику и власть, безжалостно топтали его народ, как скорпионов, не щадя ни женщин, ни детей.
Я смешной английский клоун,
Я — потомок Маккавеев,
И в лучах моей короны
Могендовидов концы. Он понимал, что его страдания стали частью театра абсурда, что он превратился в посмешище для сильных мира сего. Но даже в этом клоунском наряде он оставался потомком Маккавеев, тех, кто боролся за свободу и независимость своего народа. Его корона, украшенная звездами Давида, напоминала о его принадлежности к этому народу, о его связи с его историей и традициями.
Скучно в городе Сиона,
Бомбы падают лениво,
Сионисты греют руки
На поставках англичан. Он видел, как его народ, уставший от скитаний, стремился к обетованной земле, но даже там их ждали новые страдания и разочарования. Он видел, как сионисты, увлеченные политическими интригами, использовали страдания своего народа для достижения своих целей, грея руки на поставках англичан, тех самых, кто когда-то предал их. Город Сиона, казавшийся когда-то воплощением мечты, превратился в место, где царили скука и безразличие, где бомбы падали лениво, словно напоминая о вечной трагедии.
Я смешной английский клоун
У стены Иерусалима,
И в лучах моей короны
Иудейская печаль. Он стоял у стены плача, ощущая всю тяжесть иудейской печали. Он видел в ней отражение своей собственной судьбы, судьбы вечного скитальца, обреченного на страдания. Он знал, что его путь не закончится никогда, что он будет продолжать свой крестный путь по горам и дорогам, по лагерям и аулам, пока не придет время, когда его скитаниям будет положен конец. И в лучах его короны, в лучах его надежды и отчаяния, отражалась вечная иудейская печаль, печаль о прошлом, настоящем и будущем.
Александр Ривин.