ЧЕРЕПАХОВАЯ ТАБАКЕРКА
Нет: модных портсигаров мерка
И самый стиль тебе горшей обиды.
Ты черепаховая табакерка
Эпохи северной Семирамиды.
Отделанная аметистами,
С веночками ампир, из золота,
Когда-то, может быть, лучистыми,
Теперь по крышке ты расколота.
Два зеркальца под нею вправлены,
Какие улыбались губы вам?
Светлейшего ль, тоской отравленные,
Порочные ли графа Зубова?
Перстнями ли, но не фамильными
Постукивали по тебе от скуки,
Иль сувенирами умильными
Служила ты и Долгоруким?
И как они, твои владетели,
Оканчивали пытку дней неровных:
Под пышной маской добродетели
Иль затихая в подмосковных?
Ты меньше табаком пропитана,
Чем их интригами и легкомыслием.
Но где ж твоя эпоха? — Спит она,
И воскресить ее немыслимо.
Да и зачем — в жилище новом,
У антиквара под стеклянной дверкой,
Ты отдохнешь, на бархате пунсовом,
Непродающеюся табакеркой.
Арсений Альвинг.
ЧЕРЕПАХОВАЯ ТАБАКЕРКА
Нет: модных портсигаров мерка
И самый стиль тебе горшей обиды.
Ты черепаховая табакерка
Эпохи северной Семирамиды.
Отделанная аметистами,
С веночками ампир, из золота,
Когда-то, может быть, лучистыми,
Теперь по крышке ты расколота.
Два зеркальца под нею вправлены,
Какие улыбались губы вам?
Светлейшего ль, тоской отравленные,
Порочные ли графа Зубова?
Перстнями ли, но не фамильными
Постукивали по тебе от скуки,
Иль сувенирами умильными
Служила ты и Долгоруким?
И как они, твои владетели,
Оканчивали пытку дней неровных:
Под пышной маской добродетели
Иль затихая в подмосковных?
Ты меньше табаком пропитана,
Чем их интригами и легкомыслием.
Но где ж твоя эпоха? — Спит она,
И воскресить ее немыслимо.
Да и зачем — в жилище новом,
У антиквара под стеклянной дверкой,
Ты отдохнешь, на бархате пунсовом,
Непродающеюся табакеркой.
Арсений Альвинг.
Черепаховая табакерка, свидетельница минувших дней, воплощение ушедшей эпохи. Не современный портсигар, символ быстротечной моды, а изысканный предмет роскоши, переживший своих владельцев. Она – “эпохи северной Семирамиды”, намекая на блеск и падение, интриги и великолепие, характерные для петербургского высшего общества. Ее красота, отделанная аметистами, с золотыми венками в стиле ампир, когда-то сияющая, теперь, увы, с трещиной на крышке, как напоминание о бренности всего сущего.
Два зеркальца, спрятанные под крышкой, хранят отблески улыбок, отражения лиц тех, кто когда-то ею пользовался. Чьи губы отражались в них? Быть может, светлейшего, измученного тоской, или порочного графа Зубова, известного своими любовными похождениями и участием в заговоре против Павла I? Перстни, постукивавшие по ее поверхности от скуки, возможно, принадлежали не знатным родам, а тем, кто искал развлечений в блеске светских раутов. Может быть, она служила сувениром для Долгоруких, чье имя также связано с дворянскими интригами и любовными историями.
Какова была судьба этих владельцев? Как они завершили свои полные взлетов и падений дни? Скрывались ли они под маской добродетели, плетя интриги, или уходили в тишину подмосковных имений, устав от суетной жизни? Табакерка помнит все – больше, чем запах табака, она пропитана духом интриг и легкомыслия, свойственными той эпохе.
Но где же она, та эпоха? Она спит, ушла в прошлое, и воскресить ее невозможно. Зачем пытаться вернуть то, что безвозвратно утеряно? Лучше пусть табакерка нашла покой в новом жилище, в антикварной лавке, за стеклянной дверцей. Там, на пунцовом бархате, она будет отдыхать, не продаваясь, не напоминая о прошлом, которое ушло навсегда, но сохраняя в себе его отголоски, свидетельства былого величия и падения, красоты и порока. Она – немая свидетельница, хранящая тайны ушедшей эпохи, предмет искусства, переживший своих создателей и владельцев, и продолжающий жить, рассказывая свою историю.