Любой камень завершается вспышкой

Твои руки были мне не известны,
хотя каждой черты на ладони читал я легко назначенье:
здесь — о созвездиях августа, проблесках,
родниковых ключицах, пыль зенита хранящих ревниво,
там — чистейшего круга тлеет тонкий порез.
Прохлада в нём поселилась, как слепое растение в зерне…

Меднокрылатая лампа за ней. Освещает,
словно стократных страниц устрашающий смысл
в достоверность нисходит глотка.

Разве не это относится к иным временам,
когда одежда приносила всем удовольствие?
Когда мальчик в молочных глубинах стекла
будто за кем-то вслед повторял:
ничто — не есть то, что есть или будет,
оно ни за что не станет добычей
ни разорителей гнёзд, ни кладбищенских призраков.

А вокруг собирали орехи, в мелу мыли цветные шелка,
солдат умирал, из жил его соль вытекала свободно,
оцепенения дерево глухо шумело в пороге,
и фильмы прорастали друг в друга. Именно кроны
каштанов иллюстрацией никчёмных примеров,
того, как срывается лист двойным притяжением.
В разрывах ветвей — слоистого неба слюда.
Урок был преподан. Выучен. Многое принято к сведенью.
Осталась уверенность, что, указав на окно,
в памяти сохранишь только жест.
Хотя его принадлежность вызовет вскоре сомнение.
Ось и вымысел, ловля бесшумных значений.
Речь, будто руки немых, в пустоте утренних крыш.
Этой порой хитросплетения знаков можно принять
за открытку от Скарданелли: дата, слова пожелания,
адрес, на который при желании можно сослаться.

И подпись. Но, не сверяясь с пейзажем, в средоточье скупое
времени, изъятого из собственной тени,
мгновение обрушивает полноту,
осязаемую, словно ничто, из которого возводится ветер
или твоё отражение в праздном перелёте песка.

Аркадий Драгомощенко.

Любой камень завершается вспышкой.
Твои руки были мне не известны,
хотя каждой черты на ладони читал я легко назначенье:
здесь — о созвездиях августа, проблесках,
родниковых ключицах, пыль зенита хранящих ревниво,
там — чистейшего круга тлеет тонкий порез.
Прохлада в нём поселилась, как слепое растение в зерне…

Меднокрылатая лампа за ней. Освещает,
словно стократных страниц устрашающий смысл
в достоверность нисходит глотка.
Эти строки, сотканные из образов, напоминают о глубокой, почти мистической связи между человеком и миром, где даже самые незначительные детали обретают символическое значение. Вспышка, завершающая камень, может быть метафорой внезапного озарения, или же, наоборот, финального, неизбежного конца. Ладонь, подобно карте, открывает тайны судьбы, где созвездия августа говорят о времени, а родниковые ключицы – о жизненной силе, хранящей пыль зенита, символизирующую величие или, возможно, забвение. Тонкий порез на чистейшем круге – это след, рана, которая, однако, не нарушает целостности, а скорее добавляет глубины, как прохлада, поселившаяся в нём, подобно слепому растению, стремящемуся к свету изнутри.

Меднокрылатая лампа, своим светом, подобным сотням страниц, устрашающих своим смыслом, освещает этот путь, спускаясь в глотку достоверности, где истина становится осязаемой, но при этом пугающей. Разве не это относится к иным временам,
когда одежда приносила всем удовольствие?
Когда мальчик в молочных глубинах стекла
будто за кем-то вслед повторял:
ничто — не есть то, что есть или будет,
оно ни за что не станет добычей
ни разорителей гнёзд, ни кладбищенских призраков.
Эти слова, произнесённые ребёнком, отражают фундаментальное понимание пустоты и её неуязвимости. Мир, где одежда была источником радости, где детская речь была эхом взрослого мира, где даже самая хрупкая истина была неуязвима для разрушения, кажется далёким, почти утопическим. В те времена, возможно, существовало иное восприятие времени, иное отношение к материи и духу.

А вокруг собирали орехи, в мелу мыли цветные шелка,
солдат умирал, из жил его соль вытекала свободно,
оцепенения дерево глухо шумело в пороге,
и фильмы прорастали друг в друга. Именно кроны
каштанов иллюстрацией никчёмных примеров,
того, как срывается лист двойным притяжением.
В разрывах ветвей — слоистого неба слюда.
Урок был преподан. Выучен. Многое принято к сведенью.
Осталась уверенность, что, указав на окно,
в памяти сохранишь только жест.
Хотя его принадлежность вызовет вскоре сомнение.
Ось и вымысел, ловля бесшумных значений.
Речь, будто руки немых, в пустоте утренних крыш.
Этой порой хитросплетения знаков можно принять
за открытку от Скарданелли: дата, слова пожелания,
адрес, на который при желании можно сослаться.
Эти образы рисуют картину мира, где естественное переплетается с искусственным, где жизнь и смерть, реальность и вымысел существуют в неразрывной связи. Сбор орехов и мытье шёлка – символы бытовой, земной жизни. Смерть солдата, из которого вытекает соль, – это метафора потери жизненной силы, истощения. Оцепенение дерева, шумящего в пороге, – ощущение застывшего времени, безмолвного ожидания. Фильмы, прорастающие друг в друга, – это метафора ускользающей реальности, где события наслаиваются, смешиваются, теряя свою первоначальную чёткость. Кроны каштанов, как иллюстрации никчёмных примеров, показывают, как даже самые простые явления, вроде падения листа, могут быть наполнены сложными, двойственными смыслами. Слоистое небо, видимое в разрывах ветвей, напоминает о многослойности бытия, о скрытых глубинах. Урок, который был выучен, предполагает обретение некоего знания, но при этом остаётся лишь уверенность в жесте, указывающем на окно, забывая о его истинном значении. Ось и вымысел, ловля бесшумных значений – это попытка понять суть вещей, уловить невысказанное, невидимое. Речь, подобная рукам немых, говорит о невозможности полного выражения, о том, что истинные смыслы остаются скрытыми. Хитросплетение знаков, подобное открытке от Скарданелли, намекает на возможность коммуникации, на желание оставить след, но при этом адрес, на который можно сослаться, может быть лишь иллюзией.

И подпись. Но, не сверяясь с пейзажем, в средоточье скупое
времени, изъятого из собственной тени,
мгновение обрушивает полноту,
осязаемую, словно ничто, из которого возводится ветер
или твоё отражение в праздном перелёте песка.
Подпись – это попытка обозначить себя, оставить след. Но, не сверяясь с пейзажем, в средоточии скупого времени, изъятого из собственной тени, мгновение обрушивает полноту – это означает, что подлинное понимание приходит не через внешние знаки, а через погружение во внутренний мир, в мгновение, освобождённое от суеты и тени. Полнота, осязаемая, словно ничто, из которого возводится ветер или твоё отражение в праздном перелёте песка – это парадоксальное утверждение, где пустота становится источником бытия, где ветер и песок, символы изменчивости и быстротечности, являются порождением небытия. Это своего рода экзистенциальное размышление о природе реальности, о том, как из кажущегося отсутствия рождается всё сущее, и как наши собственные отражения в этом потоке времени могут быть столь же эфемерны и неопределённы.

Аркадий Драгомощенко.