Анализ стихотворения Алексея Цветкова «Третье сентября»
было третье сентября
насморк нам чумой лечили
слуги ирода-царя
жала жадные дрочили
опустили всю страну
поступили как сказали
потный раб принес к столу
блюдо с детскими глазами
звонче музыка играй
ободряй забаву зверю
если есть кому-то рай
я теперь в него не верю
со святыми не пойду
соглашаюсь жить в аду
в царстве ирода-царя
кровь подсохла на рассвете
над страной горит заря
на траве играют дети
все невинны каждый наш
я предам и ты предашь
Алексей Цветков.
было третье сентября
насморк нам чумой лечили
слуги ирода-царя
жала жадные дрочили
опустили всю страну
поступили как сказали
потный раб принес к столу
блюдо с детскими глазами
звонче музыка играй
ободряй забаву зверю
если есть кому-то рай
я теперь в него не верю
со святыми не пойду
соглашаюсь жить в аду
в царстве ирода-царя
кровь подсохла на рассвете
над страной горит заря
на траве играют дети
все невинны каждый наш
я предам и ты предашь
Алексей Цветков.
Сентябрь, что принес холодный ветер перемен, казался лишь предвестием грядущих испытаний. Невинный насморк, обыденная хвороба, был объявлен чумой, и этот ярлык, как клеймо, наложился на души, порождая страх и недоверие. Слуги царя, чья власть зиждилась на жестокости и подавлении, подобно жадным хищникам, готовились к очередному грабежу. Их «жала» – это алчность, безжалостность, стремление к обогащению за счет чужих страданий. Они, следуя указкам своего господина, «опустили всю страну», погрузив ее в пучину отчаяния. Каждый шаг их был рассчитан, каждое слово – ложь, призванная оправдать грядущие злодеяния. И вот, в этот мрачный час, «потный раб» – символ угнетения и рабской покорности – принес к столу нечто ужасающее: «блюдо с детскими глазами». Это метафора немыслимой жестокости, жертвы, принесенной во имя чьих-то темных амбиций. Глаза детей, символ невинности и будущего, стали пищей для чудовищной системы, пожирающей все на своем пути.
Музыка, прежде призванная утешать и вдохновлять, теперь звучит «звонче», словно пытаясь заглушить крики боли и отчаяния. Она «ободряет забаву зверю» – то есть, поощряет жестокость, наслаждение страданием других. В этом мире, где царит произвол, понятия добра и зла смешались, а надежда на спасение угасла. Если и существует «рай», то для лирического героя он стал недостижимым. «Я теперь в него не верю», – признается он, отвергая всякие идеалы и иллюзии. Он отказывается идти «со святыми», ибо те, кто должен был быть образцом праведности, оказались либо бессильны, либо равнодушны к происходящему. Вместо этого, он «соглашается жить в аду», принимая реальность как она есть, без прикрас и самообмана.
В «царстве ирода-царя» наступило утро, но оно не несет облегчения. «Кровь подсохла на рассвете», – это символ затихшей, но не забытой жестокости. Следы насилия остались, напоминая о пережитых ужасах. Над страной «горит заря», но это не заря надежды, а скорее зловещий отблеск, освещающий сцену для новых трагедий. Парадоксально, но «на траве играют дети», их смех и беззаботность контрастируют с мрачной реальностью. Они «все невинны», они не ведают о том, что происходит вокруг. И в этой невинности кроется страшная правда: «каждый наш». Каждый из нас, даже самый невинный, оказывается вовлеченным в этот круговорот насилия. Осознание этого приводит к фатальному выводу: «я предам и ты предашь». Это признание слабости человеческой природы, готовности пойти на сделку с совестью ради выживания, ради личной выгоды. В этом царстве нет места верности, нет места чести, есть только страх и готовность к предательству.