Анализ стихотворения Андрея Гришаева «Мама, папа умирает»
Мама, папа умирает,
Все вокруг него страда-
Ет, и карандаш страдает,
И повсюду слёз слюда.
Комбайнёр срезает слёзы,
Он кричит: страда! Страда!
Острые сверкают косы.
Кто мы это и куда?
Мир наполненный сияньем.
Дали миг произнести:
«Мир наполненный сияньем»,
До свиданья и прости.
Нет, и карандаш лучится
Смехом тихим: нет, нет, нет.
Плачут слёзы, папа мчится,
Мир сияет, гаснет свет.
Андрей Гришаев.
Мама, папа умирает,
Все вокруг него страда-
Ет, и карандаш страдает,
И повсюду слёз слюда.
Смерть — не просто уход, это трепетная завеса, опускающаяся на бытие, сотканная из боли и непонимания. Каждый предмет, каждая частица мира, кажется, впитывает в себя эту скорбь, отражая её в своём мельчайшем движении. Карандаш, символ творчества и мысли, теперь лишь безмолвный свидетель трагедии, его графитовый стержень, обычно оставляющий яркий след, кажется, тускнеет под тяжестью всеобщего горя. Слёзы, словно мелкие, блестящие кристаллы, покрывают всё вокруг, создавая призрачный, дрожащий покров, который искажает реальность, превращая её в меланхоличный пейзаж.
Комбайнёр срезает слёзы,
Он кричит: страда! Страда!
Острые сверкают косы.
Кто мы это и куда?
В этой метафоре механического жатвистника, безжалостно косящего не только колосья, но и саму скорбь, заключена вся дикость и абсурдность происходящего. Он не разбирает, не сочувствует, он просто выполняет свою функцию — сбор урожая, который в данном случае символизирует конец. Его крик «страда!» — это не призыв к сочувствию, а скорее констатация неотвратимости, громкое эхо той боли, что пронзает всё сущее. Острые, сверкающие косы — это не инструменты труда, а предвестники рока, отсекающие нити жизни, оставляющие после себя лишь пустоту. Вопрос «Кто мы это и куда?» — это крик души, потерянной в лабиринте бытия, пытающейся найти смысл в хаосе, осознать свою роль в этом грандиозном, но таком жестоком спектакле. Мы — лишь пылинки, уносимые ветром перемен, или же нечто большее, чья судьба предопределена высшей силой?
Мир наполненный сияньем.
Дали миг произнести:
«Мир наполненный сияньем»,
До свиданья и прости.
Но даже в этом апогее скорби, в этом водовороте страданий, пробивается проблеск света. Мир, несмотря ни на что, продолжает сиять. Это сияние — не просто свет солнца, это отблеск вечности, напоминание о красоте, которая остаётся даже тогда, когда жизнь угасает. Это возможность произнести прощальные слова, в которых заключена вся горечь расставания и надежда на прощение. «До свиданья и прости» — эти простые слова несут в себе огромный эмоциональный заряд, отражая глубокую связь между уходящим и остающимися. Это момент, когда прошлое встречается с будущим, когда любовь и боль переплетаются в единое целое.
Нет, и карандаш лучится
Смехом тихим: нет, нет, нет.
Плачут слёзы, папа мчится,
Мир сияет, гаснет свет.
И вот, вновь возвращаясь к символу карандаша, мы видим его преображение. Его смех — это не насмешка, а скорее тихое отрицание неизбежности, попытка удержать ускользающую жизнь, вернуть утраченное. Это смех тех, кто остаётся, кто цепляется за воспоминания, за последние отблески былого счастья. Слёзы продолжают литься, но теперь они смешиваются с этим тихим, отчаянным смехом. Папа мчится — возможно, в иной мир, или же просто уносится течением времени, оставляя за собой след. И в этот момент, когда мир, казалось бы, сияет последним, ярким светом, он начинает гаснуть, напоминая о хрупкости всего сущего. Жизнь — это миг, вспышка света в бесконечной темноте, и лишь память о сиянии остаётся после того, как свет гаснет.
Андрей Гришаев.