Мне снилась осень в полусвете стекол

Мне снилась осень в полусвете стекол,
Друзья и ты в их шутовской гурьбе,
И, как с небес добывший крови сокол,
Спускалось сердце на руку к тебе.

Но время шло, и старилось, и глохло,
И, поволокой рамы серебря,
Заря из сада обдавала стекла
Кровавыми слезами сентября.

Но время шло и старилось. И рыхлый,
Как лед, трещал и таял кресел шелк.
Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,
И сон, как отзвук колокола, смолк.

Я пробудился. Был, как осень, тёмен
Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,
Как за возом бегущий дождь соломин,
Гряду бегущих по небу берез.

Борис Пастернак.

Мне снилась осень в полусвете стекол,
Друзья и ты в их шутовской гурьбе,
И, как с небес добывший крови сокол,
Спускалось сердце на руку к тебе.
Тот сон был полон ярких, но призрачных образов, сотканных из осенних сумерек и воспоминаний. Полусвет стекол, сквозь которые пробивался тусклый свет уходящего дня, создавал таинственную, почти мистическую атмосферу. Друзья, чьи лица расплывались в шутливой, неразличимой толпе, были лишь тенями прошлого, символизирующими беззаботные дни и общие моменты. Ты же, в центре этой суетливой группы, выделялась своей яркостью, словно маяк в тумане. А сердце, это мятущееся, наполненное любовью и тревогой, спускалось к тебе, как добытчик, вернувшийся с охоты, с добычей — своей кровью, своим самым сокровенным. Этот образ сокола, несущего свою жертву, говорил о беззащитности и полной отдаче.

Но время шло, и старилось, и глохло,
И, поволокой рамы серебря,
Заря из сада обдавала стекла
Кровавыми слезами сентября.
Время неумолимо несло свои изменения, принося с собой не только физическое старение, но и угасание чувств, притупление остроты ощущений. Мир вокруг становился глуше, звуки жизни доносились издалека, словно через толщу воды. Осенняя заря, окрашивая небо в багряные тона, проникала сквозь рамы окон, и ее отблески на стеклах казались слезами, пролитыми самим сентябрем. Эти «кровавые слезы» символизировали не только прощание с теплом и зеленью, но и боль утрат, неизбежность потерь, которые несет с собой осень, как и сама жизнь. Сад, источник летней радости, теперь лишь отражал скорбь увядания.

Но время шло и старилось. И рыхлый,
Как лед, трещал и таял кресел шелк.
Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,
И сон, как отзвук колокола, смолк.
Дальнейшее течение времени ощущалось всё более явственно, принося с собой износ и разрушение. Даже самые прочные, казалось бы, вещи поддавались его натиску. Мягкий, бархатистый шелк обивки кресел, который еще недавно казался воплощением комфорта и уюта, теперь стал рыхлым, хрупким, трещащим, как подтаивающий лед. Это метафорическое описание увядания материального мира отражало и внутреннее ощущение распада, деградации. И в этот момент, когда всё вокруг казалось обреченным на исчезновение, произошло нечто внезапное. Ты, источник жизненной силы и вдохновения, вдруг заговорила громко, но тут же запнулась, и слова замерли на губах. Это было внезапное прерывание, резкий обрыв нити разговора, а затем – тишина. И сон, этот хрупкий мир грез, который держался на этом мгновении, как отзвук колокола, постепенно затих, растворился в пустоте.

Я пробудился. Был, как осень, тёмен
Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,
Как за возом бегущий дождь соломин,
Гряду бегущих по небу берез.
Пробуждение было столь же сумрачным, как и сам сон. Рассвет, подобно осеннему дню, был окутан темнотой, лишенный ярких красок и предвещающий холод. Ветер, уносящийся прочь, словно стремился унести с собой последние отголоски сна, последние следы былой жизни. Он нес с собой образы, столь же эфемерные и быстротечные, как соломинки, подхваченные дождем, бегущим за телегой. И эти соломинки, взлетающие в воздух, напоминали стремительно несущиеся по небу облака берез, чьи белые стволы, отражаясь в воде, создавали иллюзию движения, бегства. Это было прощание с прошлым, с ушедшим, с тем, что больше никогда не вернется, но оставит свой след в памяти, как след дождя на пыльной дороге.

Борис Пастернак.