День моего знакомого
В белом сумраке кости высокого лба,
Остудит и отступит судьба чужая,
Осушенье прощальных цветов у морга,
Как царапают руки тупые шипы,
Как шуршит и шумит целлофан наволглый.
И рассудок фарфоровый боясь расплескать, унося
То хрупкое, что осталось от прежней уверенности, от былой цельности. Это словно несешь драгоценную вазу по шаткой дороге, где каждый камень грозит обернуться катастрофой. Так и человек, переживший утрату или разочарование, старается сохранить остатки своего внутреннего мира, бережно оберегая каждую мысль, каждое воспоминание, чтобы не разбить их вдребезги о суровую реальность. Он идет, опустив голову, чтобы никто не увидел блеска слез в глазах, чтобы не выдать своей уязвимости, которая так контрастирует с внешней суровостью мира.
Ну а вечером клясться на улице темной Лесной,
Что не больше простишь ты, чем жил,
И в розетке черной
Бледных томительных искр
Осыплет снежком трамвай.
Эта клятва, произнесенная в темноте, под сенью деревьев, кажется особенно торжественной и бесповоротной. «Не больше простишь ты, чем жил» – эта фраза несет в себе груз невысказанных обид, нереализованных надежд, запоздалых сожалений. Это обещание самому себе – больше не повторять прежних ошибок, не позволять боли вновь проникнуть в душу. И вот, среди этой ночной тишины, когда город засыпает, лишь редкие звуки нарушают покой. Вдруг, словно из ниоткуда, появляется трамвай. Его огни, тусклые и блеклые в этой темноте, напоминают о чем-то неуловимом, о мимолетных проблесках надежды, которые, однако, так же быстро гаснут, как и появляются. И вот, когда он проезжает мимо, с его крыши, словно из сказки, сыпется снег, покрывая темную улицу легким, пушистым покровом. Этот внезапный снегопад становится метафорой очищения, символом того, что даже в самые темные моменты жизни может найтись место для чего-то чистого и светлого, пусть и мимолетного.
И к любимой склонясь
В хлебном мякише хляби и соды ночной
С тем гребущим движением губ или глаз,
Сквозь туман из детства молочными ложками в плошке
Невозвратно из детства к себе гребя…
Эти строки погружают в атмосферу интимности, но не той, что полна страсти, а той, что пропитана тихой грустью и ностальгией. Образ «хлебного мякиша хляби и соды ночной» вызывает ассоциации с чем-то простым, повседневным, но в то же время глубоко значимым. Это может быть образ совместного завтрака, или просто уютного вечера, проведенного вместе. «Гребущее движение губ или глаз» – это не столько активное действие, сколько попытка удержать, притянуть к себе, сохранить то, что ускользает. А «туман из детства молочными ложками в плошке» – это яркая, трогательная метафора воспоминаний. Молочные ложки, плошка – все это символы раннего, беззаботного детства, времени, которое уже не вернуть. И вот, в этот момент, человек словно пытается вновь вернуться в то время, «гребя» к себе эти образы, эти ощущения, пытаясь воскресить их в памяти. Но это движение «невозвратно», оно лишь подчеркивает тщетность попытки вернуться в прошлое. Остается лишь ностальгия, светлая печаль по ушедшему.
Владимир Аристов.