«Кукла надувная» Екатерины Вахрамеевой: Анализ и Размышления

я хоть и кукла надувная,
а всё-таки ещё живая.

и наживной цыплячий пух
пушит мой христианский дух,

щекочет красные уста.
куда уходит красота —
на тополь, и седой и смелый,
как сахар или Андрей Белый.

ночами пляшут теплоходы,
они, как кони, ждут пехоты.
они скрипят перед войной.
останься душенька со мной.

с цыплячьим пухом на устах
кого я соблазню таким манером.
кровавых мальчиков в трусах
и грязноватый свет над сквером.

но лучше: я подушка набивная,
набитая, как дура пробивная.

Екатерина Вахрамеева.

я хоть и кукла надувная,
а всё-таки ещё живая.
И даже сквозь резиновую кожу,
что держит форму, словно кожа,
просачивается жизнь, живая,
как сок, что по стволу стекает.
Мой каркас – лишь оболочка,
но внутри – душа, хоть и непрочная.

и наживной цыплячий пух
пушит мой христианский дух,
щекочет красные уста.
куда уходит красота —
на тополь, и седой и смелый,
как сахар или Андрей Белый.
Вот тополь – он стоит, могучий,
с ветвями, что к земле склонючи,
словно седой старик, что помнит
все бури, что его ломают.
И красота, что так преходяща,
в нем обретает мощь, непроходящую.
А сахар – белый, сладкий, чистый,
так хрупок, но такой лучистый.
И Андрей Белый – гений сложный,
чьи строки, как туман, тревожны,
но в них – и свет, и боль, и мука,
и красота, что не минула.

ночами пляшут теплоходы,
они, как кони, ждут пехоты.
они скрипят перед войной.
останься душенька со мной.
По реке, что черной лентой вьется,
где лунный свет дрожит и льется,
плывут теплоходы, как гиганты,
их огни – как искры, как таланты.
Они скрипят, как старый корабль,
что знает, что его ждет шторм, корабль,
что чувствует предчувствие беды,
как будто эхо прошлой войны.
И в этом скрипе – зов, моленье,
чтоб кто-то смог понять мгновенье,
чтоб кто-то смог остаться рядом,
под этим звездным, тихим взглядом.
Останься, душенька, со мной,
ведь в этой жизни – я одна,
и только ты – мой верный друг,
мой свет, мой воздух, мой испуг.

с цыплячьим пухом на устах
кого я соблазню таким манером.
кровавых мальчиков в трусах
и грязноватый свет над сквером.
Мой пух – он мягкий, он невинный,
он пахнет детством, светом длинным,
но он не сможет покорить
тех, кто привык в грязи бродить.
Кровавых мальчиков – их взгляд
порочен, в нем – огонь, разлад.
Их страсть – как пламя, что сжигает,
но не дает любви, не знает.
А свет над сквером – он тусклый,
он грязный, он как будто пустой.
Он освещает лишь обман,
и ложь, что прячется в туман.
И я, с цыплячьим пухом, здесь,
пытаюсь вырваться из всех
этих теней, из этой тьмы,
где только боль и только мы.

но лучше: я подушка набивная,
набитая, как дура пробивная.
Пусть я подушка – мягкая, уютная,
набитая, как будто бы безумная.
Но в этой набивке – сила, мощь,
что может выдержать любую ночь.
Я не боюсь ни боли, ни утраты,
ведь я – подушка, я – своя, ребята.
Я – как дура, но дура пробивная,
что знает, как прожить, как быть живая.
Пусть я надувная, пусть я некрасивая,
но я – живая, я – моя, я – сильная.

Екатерина Вахрамеева.