Крутится вертится встав на ребро

крутится вертится встав на ребро
музычка черствого цвета
белый пьеро получает в ебло
черный пьеро получает в ебло
где-то сгорела котлета

Это утро, как и многие другие, началось с ощущения неотвратимой, глухой тоски. Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльное стекло, казался не освещением, а лишь еще одним слоем серости, нанесенным на и без того унылый пейзаж. Музыка, доносящаяся из разбитого радиоприемника, была не просто фоном, а квинтэссенцией этого состояния – черствой, безжизненной, лишенной всякой мелодичности. Она словно выливалась из динамика, застывая в воздухе, как вчерашний хлеб.

В этом абсурдном театре жизни, где роли распределены без всякой логики, даже самые невинные существа подвергаются жестокости. Белый пьеро, символ чистоты и невинности, получает удар, словно за свою наивность. Черный пьеро, чья маска скрывает, возможно, иную боль, разделяет его участь. Их незаслуженные страдания – лишь отражение общей несправедливости, пронизывающей все вокруг. На фоне этого хаоса, где-то вдали, сгорела котлета – маленькая, незначительная катастрофа, но она лишь подчеркивает общую атмосферу несостоятельности и упадка.

можно из песен составить скелет
на проволочных крючочках
можно из сердца наделать котлет
с молотым перцем наделать котлет
или рассольник на почках

Но даже в этом мраке есть попытки осмысления, попытки найти хоть какой-то порядок. Слова песен, эти эфемерные конструкции, могут быть разобраны, их кости – смыслы и рифмы – насажены на проволочные крючочки, как экспонаты в музее абсурда. Их можно разглядывать, пытаться понять, но они остаются лишь скелетами, лишенными живой плоти. Или же, в порыве отчаяния, можно попытаться переработать саму суть бытия. Сердце, этот символ жизни и страсти, может быть превращено в котлеты, приправленные острым молотым перцем – попытка придать вкус и остроту безвкусному существованию. А может, это будет рассольник на почках – метафора переваривания собственной боли, переработки отходов жизни в нечто, хотя бы отдаленно напоминающее блюдо.

можно костьми в эту музычку лечь
рядом с огромной мужичкой
и по одной в ее жаркую печь
и по одной в ее жадную печь
косточки спичку за спичкой

Иногда отчаяние толкает на крайние меры. Можно буквально лечь костьми в эту музыку, раствориться в ней, стать ее частью. Рядом с «огромной мужичкой» – образом, воплощающим в себе все земное, грубое, но при этом мощное и неумолимое. Её «жаркая печь» – это символ поглощения, неиссякаемого аппетита жизни, который пожирает все без разбора. И в эту печь, словно хворост, бросаются косточки, одна за другой, спичка за спичкой, символизируя постепенное, мучительное угасание.

будет и охать она и стонать
брюхом тебя прижимая
родина-баба етить твою мать
родина-баба эдипова мать
к травке червивого рая

И тогда наступает момент, когда эта «мужичка», эта Родина-баба, начинает проявлять свои истинные качества. Она будет охать и стонать, прижимая своим необъятным брюхом, как будто пытаясь переварить, усвоить, уничтожить. Это уже не просто образ, а метафора всей страны, матери, которая одновременно и любима, и проклинаема. «Эдипова мать» – здесь звучит намек на глубокую, болезненную связь, на неразрывную, но мучительную зависимость. И все это происходит под «травкой червивого рая» – иллюзорного, фальшивого рая, который на поверку оказывается гнилым и отвратительным.

на спину ей будет капать слюной
полной разумного яда
желтый ублюдок родимый родной
желтый ублюдок ваш общий родной
с облачка доброго ада

И в этой картине полного распада появляется еще один персонаж – «желтый ублюдок». Он капает слюной на спину Матери-Родины, и эта слюна полна «разумного яда». Это яд цинизма, разочарования, возможно, даже ненависти, но он «разумен» – он продиктован горьким опытом, пониманием тщетности всего. Этот «желтый ублюдок» – «родимый и родной», «общий родной» – это порождение самой системы, ее продукт, выросший из «облачка доброго ада». Добрый ад – это парадокс, который подчеркивает, что даже страдания здесь могут быть представлены как нечто приемлемое, как часть обыденности.

ну а когда до последней дойдет
косточки точки бороздки
вытрет пьеро окровавленный рот
вытрет пьеро намалеванный рот
юшку сморкнет на подмостки

И когда процесс пожирания, переваривания, уничтожения подойдет к своему логическому завершению – когда до последней косточки, точки, бороздки все будет поглощено – тогда наступает финал. Пьеро, уже не белый и не черный, а просто окровавленный, вытирает свой рот. Это не просто кровь, это кровь утраченных иллюзий, растоптанных надежд. Он вытирает свой «намалеванный рот», словно стирая грим, скрывающий истинное лицо боли. И в финальном акте отчаяния, он сморкает «юшку» – остатки этой горькой, непереваренной жизни – на подмостки, где разыгралась эта трагедия. Это финальный жест презрения к миру, который его поглотил.

Игорь Булатовский.