ПЕРВЫЙ ФОРТЕПЬЯННЫЙ СОНЕТ
Есть книга чудная, где с каждою страницей
Галлюцинации таинственно свиты:
Там полон старый сад луной и небылицей,
Там клен бумажные заворожил листы,
Там в очертаниях тревожной пустоты,
Упившись чарами луны зеленолицей,
Менады белою мятутся вереницей,
И десять реет их по клавишам мечты.
Эти десять пальцев, словно тени, скользят по клавишам, вырисовывая мелодии, которые кажутся одновременно реальными и призрачными. Их движение – это не просто игра, а танец, завораживающий своей скоростью и точностью. Каждый звук, рожденный под их напором, окутан тайной, словно шепот из другого мира. Старый сад, описанный в начале, оживает в этих звуках, его лунный свет проникает в самые потаенные уголки души, а небылицы становятся явью, сотканной из фортепианных нот. Клен, завороживший свои листья, теперь кажется частью этой музыкальной картины, его бумажные страницы шелестят в ритме мелодии.
Но, изумрудами запястий залитая,
Меня волнует дев мучительная стая:
Кристально чистые так бешено горды.
Их гордыня – это не высокомерие, а скорее некая отстраненность, недоступность, которая и притягивает, и одновременно отталкивает. Их чистота, подобная кристалльной, кажется хрупкой, но в то же время обладает огромной силой. Этот образ девушек, охваченных лунным опьянением, создает ощущение некой мистической мистерии, где звуки фортепиано становятся голосами этих загадочных существ. Их «бешено горды» – это не агрессия, а скорее внутренняя сила, непоколебимая уверенность в своей красоте и силе, которая одновременно восхищает и пугает. Каждая нота, вылетающая из-под их пальцев, несет в себе отблеск этой гордыни, делая музыку еще более насыщенной и многогранной.
И я порвать хочу серебряные звенья…
Но нет разлуки нам, ни мира, ни забвенья,
И режут сердце мне их узкие следы…
Эти «узкие следы» – это не только отпечатки пальцев на клавишах, но и следы, оставленные в душе лирического героя. Желание «порвать серебряные звенья» – это стремление освободиться от этого чарующего, но одновременно мучительного воздействия. Однако, как часто бывает с истинным искусством, разлука невозможна. Музыка, подобно этим менадам, проникает слишком глубоко, оставляя неизгладимый след. Ее очарование, ее сила, ее красота – все это становится частью самого героя. И хотя эти следы «режут сердце», они же и наполняют его, делая жизнь более полной и осмысленной, пусть и наполненной этой сладкой болью. Это вечное переплетение притяжения и отторжения, восторга и страдания, которое и составляет суть восприятия прекрасного.
Иннокентий Анненский.